Прошло три месяца.
Три месяца, что свекровь не приходила. Не звонила Марку. Не писала.
Но мне писала.
Поздно вечером. Когда Марко уже спал. Когда она думала, что никто не узнает.
Я не поднимала. Но видела. Видела на экране её имя. Вера Петрович. Снова и снова.
И были сообщения. Длинные сообщения. О том, как ей больно. Как ей не хватает Лены. Что она только хотела помочь. Что я развернула Марка против неё.
Я не отвечала. Удаляла их. Все.
Но я знала, что она не сдастся. Я её знала. И я знала, что она придумает что-то. Какую-то последнюю попытку.
И две недели перед весенним выступлением Лены это произошло.
Суббота, во второй половине дня. Марко работал. Лена играла в своей комнате. Я была на кухне.
И зазвонил звонок.
Я открыла дверь.
Свекровь стояла там. Но не была одна.
У неё было две большие сумки. И коробка. Большая коробка, красиво упакована.
— Привет, Мила, — сказала она тихо. Не улыбалась. Лицо имела уставшее. Искреннее. Или… или выглядело искренним. — Я знаю, что ты меня не хочешь видеть. Я знаю, что ты на меня злишься. Но… я принесла Лене подарок к дню рождения. Я не хотела отправлять по почте. Хотела дать ей лично. И тогда… тогда я уйду. Обещаю.
Смотрела я на неё. На коробку. На сумки.
И чувствовала я, что что-то не так. Что-то слишком просто. Слишком… слишком легко.
— Спасибо, — сказала я спокойно. — Но не сейчас. Отправь это почтой. Или Марко заберёт позже.
Свекровь отмахнула головой. — Пожалуйста, — сказала она, и теперь уже имела слёзы. Настоящие. Или… или выглядели настоящими. — Пожалуйста, Мила. Просто пять минут. Просто чтобы дать ей это. Чтобы её видеть. Три месяца я её не видела. Три месяца. Это моя единственная внучка. Пожалуйста.
И тогда я услышала Ленин голос позади меня.
— Баба?
Я повернулась. Лена стояла в коридоре. Смотрела на свекровь. На лице… на лице любопытство. И что-то ещё. Что-то, что была тоска. Потому что она была ребёнок. И баба была её баба. И три месяца для ребёнка… три месяца долго.
Свекровь улыбнулась. — Лена! — сказала она, и голос был тёплый. Искренний. — Как я скучаю по тебе, золотко! Я принесла тебе что-то. К дню рождения.
Лена вышла вперёд. Медленно. Осторожно. Посмотрела на меня. Просила разрешение.
А я… я стояла там.
И я знала, что это то. Это тот момент. Это то место, где я должна решить.
Если я её сейчас пущу внутрь, если позволю дать подарок, если позволю Лене обнять… тогда всё вернётся. Медленно. Постепенно. Но вернётся.
Но если я её не пущу, если её сейчас выгоню… тогда Лена увидит, что её мама жестока. Что её мама не позволяет видеть бабу.
— Пять минут, — сказала я в конце. — Пять минут и ты уходишь.
Свекровь кивнула. Быстро. Благодарно. — Пять минут. Обещаю.
Она вошла. Положила сумки. Наклонилась к Лене.
И Лена… Лена её обняла.
Не долго. Не крепко. Но обняла.
И видела я на лице свекрови. Видела удовлетворение. Победу. Знание, что она вернулась. Что она снова внутри.
— Ну, золотко, — сказала свекровь и протянула коробку. — Открой это. Я знаю, что до дня рождения ещё две недели, но… ну, я не могла ждать.
Лена посмотрела на меня. Просила разрешение.
Я кивнула.
Лена открыла коробку.
И тогда я видела, что внутри.
Платье. Конечно, платье.
Но не коричневое. Не старое. Не унылое.
Оно было розовое. Светло-розовое. Блестящее. Современное. Красивое.
Ровно такое, какое Лена любила.
— Видишь? — сказала свекровь и посмотрела на меня. Посмотрела так, как будто говорит: видишь? Я изменилась. Я научилась. — Я знала, что Лена любит розовое. Поэтому я это выбрала. Нравится тебе, золотко?
Лена взяла платье. Смотрела на него. И… и улыбнулась.
— Красивое, — сказала она тихо.
— Да? — сказала свекровь, и теперь уже была веселее. Увереннее. — Я знала, что тебе понравится. И есть ещё кое-что в сумке. Смотри…
И тогда что-то внутри меня сломалось.
Потому что я видела. Видела, что происходит.
Свекровь вернулась. Не силой. Не кричанием. А так. С подарками. С розовым платьем. С улыбкой.
И Лена… Лена была счастлива. Потому что она ребёнок. А дети любят подарки. И улыбки. И внимание.
И если я это позволю, если это сейчас не остановлю… то всё, что мы за последние три месяца построили, всему, чему мы научились… это разрушится.
— Хватит, — сказала я тихо.
Свекровь поднял голову. — Что?
— Я сказала, хватит, — повторила я, и теперь я уже была тверже. Решительнее. — Спасибо за подарок. Но теперь ты должна уйти.
Улыбка свекрови поникла. — Но… но ещё не прошло пять минут…
— Это не важно, — сказала я. — Не дело в том. Ты уходишь. Сейчас.
— Но Лена ещё не видела, что в сумке…, — попыталась свекровь.
— Будет видеть позже, — перебила я её. — Но ты сейчас уходишь.
Свекровь встала. Медленно. Лицо изменилось. Улыбка исчезла. Тепло исчезло. И пришло что-то ещё. Что-то холодное. Что-то твёрдое.
— Понимаю, — сказала она медленно. — Понимаю, Мила. Вижу. Ты хочешь это. Чтобы Лена не видела бабу. Чтобы не получила подарок. Чтобы не чувствовала, что её любят.
— Нет, — сказала я спокойно. — Я хочу, чтобы Лена поняла: подарки не заменяют уважение. Розовое платье не стирает то, что ты сделала три месяца назад. И эти пять минут сейчас не означает, что всё в порядке.
Свекровь посмотрела на Лену. — Лена, золотко, — сказала она тихо. — Ты хочешь, чтобы я ушла? И ты это хочешь?
И это было то. Это был тот момент. Это было то место, когда свекровь попыталась развернуть Лену против меня. Попыталась это представить так, как будто я та, которая плохая. Которая выгоняет бабу. Которая не позволяет её любить.
Но Лена… Лена посмотрела на меня. Потом на свекровь. Потом снова на меня.
И тогда она заговорила. Тихо. Но ясно.
— Мама сказала, что ты должна уйти, — сказала она. — Так что ты должна уйти.
С лица свекрови упало всё. Улыбка. Тепло. Притворство. Всё.
— Хорошо, — сказала она в конце холодно. — Хорошо, Лена. Понимаю. Вижу, чему тебя научила твоя мама. Вижу, что ты не уважаешь бабу. Не любишь её. Но это изменится. Одного дня ты поймёшь, что ты ошиблась.
Она повернулась. Пошла к двери.
Но прежде чем вышла, повернулась назад.
— Это ещё не кончено, Мила, — сказала она. — Марко узнает, что я тебя выгнала. Что ты не позволила видеть внучку. И тогда мы посмотрим, что скажет.
— Марко уже всё знает, — сказала я спокойно. — Я уже ему сказала, что ты придёшь. Что ты попытаешься вернуться с подарками. Что ты попытаешься развернуть Лену против меня. Он знал. И ждал. И сказал: когда ты это сделаешь, тогда должна сразу уйти.
Свекровь побледнела. — Ты лжёшь.
— Нет, — сказала я. — Позвони его. Спроси.
Свекровь смотрела на меня. Долго. И видела я, как она медленно понимает. Что в этот раз иначе. Что в этот раз Марко не вернётся к ней. Что в этот раз она проиграла.
— Я тебе это никогда не прощу, — сказала она в конце.
— Я не жду прощения, — сказала я. — Я только жду, что ты поймёшь: это не твой дом. Не твоя дочка. И не твоё решение.
Свекровь ушла. Хлопнула дверь.
И исчезла.
Я стояла там с Леной. В тишине. С розовым платьем в её руке.
— Мама, — сказала Лена тихо. — Баба обидилась?
Я наклонилась к ней. Посмотрела ей в глаза.
— Да, — сказала я честно. — Обидилась. Но не потому, что ты плохая. А потому, что она не получила то, что хотела. И иногда, золотко, люди обижаются, когда не получают то, что хотят. Но это не твоя ошибка. И это не моя ошибка. Это её ошибка.
Лена кивнула. Медленно. Поняла. Не полностью. Но достаточно хорошо.
— А платье? — спросила она и посмотрела на розовое в руке. — Я могу его оставить?
Раздумывала я. Потому что это не был простой вопрос. Потому что это платье… это платье был подарок. Но также ловушка. Напоминание. О том, что свекровь была там. Что попыталась.
Но Лена не виновата в этом. А платье… платье было красивое. И Лена его любила.
— Да, — сказала я в конце. — Можешь его оставить. Но помни, золотко: подарок не означает, что мы должны принять всё от того, кто его даёт. Подарок не заменяет уважение. Подарок не стирает плохие вещи. Подарок — это просто подарок. Ничего больше.
Лена кивнула. — Понимаю, — сказала она.
И улыбнулась. Маленькая улыбка. Но настоящая.
И я знала. Я знала, что это была последняя попытка. Я знала, что свекровь теперь действительно поняла. Или хотя бы… она знала, что это не сработает.
—
Когда Марко пришёл домой, я ему сказала, что произошло.
Он слушал. Слышал. И тогда кивнул.
— Хорошо ты поступила, — сказал он. — Я знал, что она вернётся. Знал, что попытается. И ты… ты хорошо поступила.
— Она тебе звонила? — спросила я.
— Да, — сказал Марко. — Десять минут назад. Плакала. Кричала. Говорила, что ты злая. Что ты её выгнала. Что не позволила видеть Лену.
— И что ты сказал?
Марко посмотрел на меня. — Я сказал, что мы об этом разговаривали. Что я знал, что ты это сделаешь. И что я согласен с этим. И что если она не может уважать границы, то не может приходить. Никогда.
Смотрела я на него. И чувствовала я, как что-то… что-то окончательно улеглось во мне. Что-то, что до сих пор было неуверено. Что боялось. Что не знало, будет ли Марко это действительно выдержать.
Но теперь я знала. Теперь я видела.
Он выдержит. Он нас защищает. Он выбрал.
— Спасибо, — сказала я тихо.
Марко меня обнял. Крепко. — Спасибо тебе, — сказал он. — Что ты меня научила, что значит быть семьёй. Что показала мне, что значит защищать. Что… что ты не сдалась.
Мы стояли там. На кухне. Обнимаясь. И я знала, что теперь… теперь мы действительно через это.
Теперь мы действительно в безопасности.