НО УТРО БЫЛО ДРУГИМ.
Утром я должна была быть там. Утром я должна была одеть Лену.
Утром в восемь часов позвонил телефон.
Я была в ванной, фен в руке, когда услышала звонок. Выключила его. Вышла. Лена уже стояла у телефона.
— Баба, — сказала она и протянула мне телефон.
Я взяла. Вера Петрович. Свекровь.
— Привет, золотко! — сказала она весело, как будто это было самое прекрасное утро её жизни. — Ну как? Готовитесь?
— Да, — сказала я. — Ещё одеваемся, но скоро выходим.
— Вместе? — спросила она. — Я думала вас провожу. Так давно я не была в детском саду. А выступление Лены… это я не могу пропустить!
Я замолчала. Что-то во мне скрипнуло. Какой-то дискомфорт, который я не могла точно определить. Свекровь никогда не была плоха к Лене. Она её любила. Я это знала. Но в ней было что-то… что-то, что всегда пыталось управлять. Вмешиваться. Думать, что знает лучше.
Но что я могла сказать? Не приходи? Я не хочу тебя видеть? Это наш момент, не вмешивайся?
— Конечно, — сказала я в конце. — Приходи свободно.
— Отлично! — сказала свекровь. — А знаешь что? Помогу Лене одеться. Ты в это время закончи волосы. Ты всё равно всегда торопишься. Так вы быстрее будете готовы.
Я снова замолчала. Теперь я чувствовала этот дискомфорт яснее. Но что это было? Почему я так себя чувствовала? Свекровь просто хотела помочь. Она была с добрыми намерениями. Почему же я чувствовала, что что-то не так?
— Не нужно, — сказала я. — Справимся. Спасибо.
— Ну давай! — сказала свекровь, и в её голосе появилось немного нетерпения. — Просто хочу помочь. Десять минут и я там. Будет действительно быстрее.
И прежде чем я смогла ответить, она уже положила трубку.
Я стояла с телефоном в руке и смотрела на Лену, которая радостно улыбалась. Она не знала, что мне приходит в голову. Не видела этот маленький, беспокойный ощущение, которое я имела. Она была просто счастлива, что баба тоже будет на выступлении.
— Баба идёт, — сказала я в конце. — Поможет тебе одеться.
Лена нахмурилась. Совсем чуть-чуть. Всего на миг. — Но я хочу, чтобы ты мне помогла, — сказала она тихо, осторожно, как будто не хотела поранить ни меня, ни бабу.
Я наклонилась к ней. Погладила её по волосам. — Знаю, золотко. Но баба хочет помочь. А я в это время закончу волосы, и мы быстрее будем готовы. Хорошо?
Лена кивнула. Но не восторженно. Не как минутой раньше. Что-то изменилось на её лице. Что-то маленькое, едва заметное, но оно было там. Тень. Сомнение.
Но я этому не уделила достаточно внимания. Я не хотела видеть. Потому что тогда мне бы пришлось всё это остановить. Тогда мне бы пришлось позвонить свекрови и сказать: не приходи. Справимся. Помощь нам не нужна.
Но я этого не сделала.
Я показала Лене ещё раз розовое платье. Коснулась его. Погладила ткань. — Это ты наденешь, — сказала я решительно. — Это красивое. Которое ты выбрала. Которое ты любишь.
Лена улыбнулась. Кивнула. — Да, — сказала она. — Это.
И тогда я пошла в ванную. Закрытые двери. Фен. Шум. Такой шум, который заглушает всё остальное. Который изолирует всё, что происходит снаружи.
И я не услышала.
Я не услышала, когда через десять минут позвонил звонок.
Я не услышала, когда Лена открыла ему дверь.
Я не услышала, когда свекровь вошла в комнату и посмотрела на розовое платье.
Я не услышала, когда свекровь сказала Лене что-то. Что-то, что я не знаю. Что-то, что я никогда не узнаю.
Я только знаю, что когда я вышла из ванной через двадцать минут, всё уже было готово. Лена уже была одета. Уже была в пальто. Уже в ботинках.
И уже не было розового платья.
Она стояла в коридоре, у двери, и ждала. Свекровь стояла рядом с ней, довольно улыбаясь, как будто она сделала что-то хорошее. Как будто она должна быть горда. Как будто мне нужно её поблагодарить.
А я смотрела на Лену. Смотрела на свою дочку. И я не понимала, что я вижу.
Что-то коричневое было на ней. Тёмно-коричневое. Длинный рукав. Белый воротник на шее. Пуговицы. Старинный крой. Как будто… как будто это вышло из гардероба свекрови. Или ещё старше. Из гардероба её матери. Или ещё раньше.
— Что… что это? — спросила я, и голос звучал странно. Далеко. Чужой.
Свекровь повернулась. Улыбалась. Она была спокойна. Совершенно естественна. — Платье, — сказала она просто, как будто это был ответ. — Ленино платье.
— Но… но я положила ей розовое, — сказала я медленно и пыталась понять, что происходит. Пыталась понять, как возможно, что розовое платье не на Лене, а вместо него… вместо него это.
Свекровь подняла брови. Смотрела на меня, как будто я сказала что-то странное. Как будто я была той, которая не понимает ситуацию. — Ты? — спросила она. — Ты действительно думала?
— Да, — сказала я, и теперь я уже чувствовала, что мой голос теряет гибкость. — Действительно. Ей нравится это платье. Она его выбрала. Почему это на ней?
Свекровь вздохнула. Это был вздох, который люди издают, когда думают, что должны быть очень терпеливы с кем-то, кто не понимает простых вещей. — Потому что оно не было подходящим, Мила. Слишком короткое. Слишком вызывающее. Не идёт маленькой девочке для такого мероприятия. Это здесь, — она указала на Ленино платье, — это подходящее. Это приличное. Это то, что должна носить маленькая девочка.
Я смотрела на неё. Просто смотрела. И ждала, что она скажет, что шутит. Что это не говорит всерьёз. Что сразу же снимет с Лены это… этот кошмар и наденет ей розовое платье, которое выбрала я. Которое выбрала она.
Но она этого не сказала.
Она просто стояла там. И улыбалась. И ждала, что я согласусь с ней.
Я посмотрела вниз на Лену. Моя дочка стояла с опущенной головой. Не смотрела на меня. Никого не смотрела. Только смотрела в пол. На кончики ботинок. Как будто хотела исчезнуть.
А я посмотрела на часы на стене. Восемь часов тридцать шесть минут.
Вычислила быстро. В уме. Сколько минут? Сколько времени нужно? Снять пальто. Снять это… это платье. Надеть розовое. Вернуть пальто. Сколько это? Пять минут? Семь? Не больше.
Но свекровь уже была у двери. Уже открывала её. Уже давала знак Лене. — Пойдём, золотко! — сказала она весело. — Чтобы не опоздать! Мама будет ждать у машины!
И Лена… Лена пошла.
Не оглянулась.
Не спросила, буду ли я её переодевать.
Просто пошла. Без слов. Послушно. Как семилетние дети поступают, когда взрослый им скажет что делать.
А я… я стояла там.
Стояла в коридоре, с недоделанными волосами, без ботинок, и смотрела, как моя дочка выходит за дверь, одетая не так, как я хотела. Как она не хотела. Как хотела свекровь.
И я взяла сумку.
Взяла ключи.
Быстро обула ботинки.
И позволила.
Позволила, чтобы это произошло.
Позволила кому-то другому решать вместо моей дочки.
Позволила кому-то другому сказать, что хорошо для неё.
Потому что какова была альтернатива? Кричать? Ссориться? Снять с Лены платье у двери, пока часы считают время? Пропустить выступление?
Нет. Конечно, нет.
Поэтому я позволила.
И это была моя самая большая ошибка.
—
НАЗАД НА ВЫСТУПЛЕНИЕ.
Теперь я сидела в зале и жила с этим решением.
Смотрела на сцену и смотрела на Лену, как она там стоит в этом коричневом платье, которое выбрала для неё свекровь. Которое ей надела свекровь. О котором свекровь сказала, что оно подходящее.
И я знала, что она не чувствует себя подходящей.
Видела я это на ней. Видела, как она стоит. Скованно. Напряжённо. Руки крепко вдоль тела. Голова немного вперёд. Она пыталась быть маленькой. Пыталась быть невидимой. Пыталась исчезнуть среди остальных детей, которые улыбались и махали и сверкали.
Но она не могла. Потому что она была единственной, которая выглядела иначе. Была единственной, которая была тёмной среди светлых. Была единственной, которая была серьёзной среди весёлых. Была единственной, которая не выглядела как ребёнок.
Остальные девочки разговаривали между собой на сцене. Шептались. Хихикали. Показывали на что-то. Радовались. Это был их большой день. Это был день, для которого они недели репетировали. Это был день, который они ждали.
Лена ни с кем не разговаривала. Просто стояла. И смотрела в пол. И ждала, что закончится.
Я посмотрела по залу. Родители счастливо фотографировали. Снимали видео. Улыбались друг другу. Шептались, какой ребёнок самый сладкий. Какое платье самое красивое. Какой танец был самым лучшим.
А некоторые смотрели на меня.
Видела я это. Видела, как их взгляд останавливается на мне. Видела, как они посмотрят на сцену. На Лену. Потом обратно на меня. Потом повернулись к соседям. И что-то зашептали.
Я не слышала, что они говорят. Но я знала.
Я знала, потому что видела это на их лицах. Видела сочувствие. Или удивление. Или этот вопрос, который был на всех лицах: Почему она так одета?
И я не могла ответить. Ни самой себе. Ни в своей голове. Я только повторяла: Я не одевала её так. Я это не выбирала. Я этого не хотела.
Но это не имело значения. Потому что я была её матерью. Я была той, которая это позволила. Я была той, которая это одобрила.
Мой живот сжался. Чувствовала я, что в нём что-то горячее и тяжёлое, что-то, что подыматься и давит мне горло. Чувствовала я, что слишком тепло. Что трудно дышать. Что бы я хотела встать и убежать из этого зала и больше никогда не возвращаться.
Но я не смогла.
Потому что Лена была там. И она видела, что я сижу. И если сейчас я встану и уйду, она подумает, что я ушла, потому что стыжусь её. Потому что не хочу смотреть, как она так выглядит.
Поэтому я сидела.
Сидела и смотрела и носила это горячее, тяжёлое, удушающее чувство, которое наполнило меня и не отпускало.
Свекровь пригнулась ко мне. — Видишь? — прошептала. — Как красиво она стоит. Так серьёзно. Так прилично. Не как остальные девочки, которые… ну знаешь. Слишком выделяются. Слишком бросаются в глаза. Но Лена… Лена настоящая маленькая дама.
Я не ответила. Я даже не смогла её посмотреть. Потому что я знала, что если её посмотрю, если вижу это гордое, довольное, уверенное лицо, то не смогу себя удержать. Тогда я скажу, что чувствую. Тогда я буду кричать. Тогда я скажу ей, что это не дама. Это маленькая вдова. Это семилетний ребёнок, который выглядит, как будто ему девяносто лет. Это девочка, которую её собственная баба одела, потому что рядом с её вкусом не знает ничего другого.
Но я этого не сказала. Я только продолжила смотреть на сцену. На Лену. Которая искала мой взгляд. Которая пыталась улыбнуться, когда меня нашла. Но улыбка была не настоящая. Не доходила до глаз. Это была только вынужденная, маленькая, грустная линия губ.
И глаза спрашивали.
Мама, почему?
Почему ты это позволила?
Почему ты меня не защитила?
А я не могла ответить.
Потому что не было ответа.
Только то, что я была слаба.
Выступление длилось. Час времени. Час времени, который казалось, никогда не закончится. Каждая минута была вечностью. Каждая песня мучение. Каждый аплодисмент напоминание, что я здесь и смотрю, как моя дочка унижается.
Лена играла. Пела. Говорила стихотворение. Делала всё, что и остальные дети. Но в каждый момент я видела на ней замешательство. Стыд. Желание, чтобы закончилось. Чтобы она могла снять это платье. Чтобы она могла пойти домой. Чтобы она могла спрятаться.
А я только сидела.
И смотрела.
И я знала, что я это никогда не забуду.
И я знала, что и она не забудет.