Когда это наконец закончилось, я почувствовала, что что-то во мне расслабилось. Не радость. Не облегчение. Просто то чувство, что я это пережила. Что конец этого часа. Что Лена может спуститься с той сцены, где её видели вот так.
Родители встали. Все сразу пошли вперёд, к детям. Сразу образовалась толпа. Толкотня. Голоса. Смех. Поздравления. Объятия. Поцелуи.
Я тоже встала. Быстро. Почти бежала. Должна была пробиться через толпу. Должна была дойти до Лены, прежде чем… прежде чем что? Я не знала. Я только чувствовала, что я должна быть там. Что я должна её обнять. Что я должна сказать ей, что она была умненькая. Что я люблю её. Что я всё это наведу.
Но как? Как я это наведу? Уже произошло. Уже видели. Уже записано. Фотографии. Видеозаписи. Воспоминания. Шептанье.
Я дошла до края сцены. Лена стояла там и ждала. Не двигалась. Не пошла к остальным детям, которые разговаривали, смеялись, показывали родителям. Только стояла. Одна. Маленькая коричневая фигура на краю этого пёстрого, подвижного, живого моря.
Когда она меня увидела, её глаза засияли. Побежала ко мне. Не улыбаясь, но бежала. И когда доступала до меня, сразу прилипла. Я обняла её. Крепко. Так крепко, что чувствовала, как она дышит. Как она немного дрожит.
— Ты была умненькая, — сказала я в её волосы. — Ты была так умненькая, золотко.
Но слова были пусты. Пусты и бесполезны. Потому что я знала, что сейчас это не важно. Не важно, была ли она умненькая. Важно, как она чувствовала себя. А я знала, что чувствовала себя плохо.
— Спасибо, мама, — сказала она тихо, так тихо, что я едва её слышала сквозь голоса остальных родителей.
Она не спросила, понравилось ли мне. Не спросила, была ли она красивая. Не сказала, что у неё получилось. Просто стояла в моих объятиях и позволила мне её держать.
Свекровь пришла. Весело. С улыбкой. Как будто всё было совершенно. — Ну, золотко! — сказала она громко, слишком громко. — Как ты была чудесна! Настоящая маленькая дама! Все смотрели на тебя!
Лена не ответила. Ещё крепче меня сжимала. Лицо мне зарыла в плечо.
— Пойдём, — сказала я быстро. — Пойдём домой, Лена.
Мы вышли. Сквозь толпу. Сквозь счастливых, разговаривающих, смеющихся родителей. Сквозь этот коридор, где все так естественно, так самодовольно праздновали это утро.
И тогда я их услышала.
Две женщины проходили мимо меня. Я их не знала. Ни одну. Просто два лица в толпе. Но слышала их голоса. Ясно. Остро.
— …ты видела этого ребенка? — сказала одна, и голос не был тихий. Не пыталась скрывать. Просто разговаривала, как люди разговаривают, когда думают, что их никто не слушает. — Того в коричневом?
— Какого? — спросила другая.
— Ну того, который был… знаешь. Который был так странно одет.
Другая женщина посмотрела на сцену, где ещё стояло несколько детей. Потом посмотрела назад. Я видела, как её взгляд остановился на мне. На мне и Лене.
— Ах, да, — сказала она, и её голос… её голос не был злой. Не был злобным. Просто… сочувствующий. Сопереживающий. — Бедный ребёнок. Я не знаю, что думала эта мама… Выглядело, как…
— Как маленькая старушка, — перебила её первая женщина, и теперь они даже немного посмеялись. Не со злобой. Просто… как люди смеются, когда видят что-то странное. Что-то необычное. — Действительно, кто так оденет ребёнка для такого мероприятия?
Они прошли мимо.
Не оглянулись.
Не знали, что я их слышала.
Не знали, что Лена тоже их слышала.
Но услышала.
Я почувствовала, как она вмиг замерзла в моей руке. Как на мгновение остановилась. Как вдохнула, как будто почувствовала боль, но не хотела это показать. Не хотела, чтобы я видела.
И тогда я то почувствовала. Почувствовала, как она задрожала. Как её плечи начали трясти. Как она пыталась быть меньше. Как она пыталась исчезнуть.
Я посмотрела вниз на неё. На эту маленькую коричневую фигуру, которая шла рядом со мной, с опущенной головой, с рукой крепко в моей руке.
И я знала.
Я знала, что она услышала то же, что и я.
Я знала, что она знает, что они говорили о ней.
Я знала, что эти слова она никогда не забудет.
Бедный ребёнок.
Как маленькая старушка.
Кто её так одел…?
—
ДОМА.
Мы ехали домой в молчании. Лена сидела сзади. Забилась в уголок. Не смотрела в окно. Только смотрела в руки. В маленькие руки, которые лежали в подоле, сцепленные, крепко.
Свекровь сидела рядом со мной. Довольно. Поправляла себя. Застегнула ремень безопасности.
Никто не сказал ни слова.
Я завела машину. Ехала. Механически. Автоматически. Улица за улицей. Светофор за светофором. Всё так знакомо, но в то же время так странно. Как будто мы были в другом городе. В другом мире.
Когда мы пришли домой, вышли наружу. Медленно. С усталостью.
Свекровь наклонилась к Лене. Обняла её. Долго. Крепко. — Ну, золотко, я теперь иду, — сказала она весело. — Но я так горда тобой! Ты была так чудесна! Все смотрели на тебя!
Лена кивнула. С вынужденной улыбкой. Такой улыбкой, которую используют дети, когда знают, что должны улыбаться, потому что от них это ожидают, но не чувствуют то, что должна выражать улыбка.
Свекровь выпрямилась. Повернулась ко мне. Всё ещё улыбалась. — Вечером я возвращаюсь, — сказала она. — Я принесла гуляш. Принесу вам его. И есть ещё несколько вещей, с которыми я смогу помочь. Знаешь, Марко сегодня работает допоздна, правда? Поэтому я вам составлю компанию.
— Не нужно…, — начала я, но я уже знала, что это бесполезно.
— Ну давай! — рассмеялась она. — Я здесь с удовольствием. И знаешь, сколько вещей я могу помочь сделать. Много вещей, которые надо привести в порядок. Квартира… ну… знаешь. Не всегда настолько чистая, как надо быть.
И она ушла.
Ушла к машине. Вошла. Уехала.
И остались мы. Нас две. Я и Лена.
Перед домом. На солнце. В молчании.
И я знала.
Я знала, что сейчас мы должны войти внутрь.
Я знала, что сейчас я должна разговаривать с ней.
Я знала, что сейчас я должна ей объяснить… что-нибудь.
Но что?
Как объяснить семилетнему ребёнку, что я позволила кому-то другому решать вместо неё?
Как объяснить, что я её не защитила?
Как объяснить, что я не стояла рядом с ней?
Я не знала.
Поэтому я просто открыла дверь.
И мы вошли внутрь.
—
Лена пошла прямо в свою комнату. Не посмотрела на меня. Ничего не сказала. Просто пошла, медленно, с усталостью, и исчезла в коридоре. Я слышала, как она закрывает дверь. Не хлопнула. Просто тихо, осторожно её привлекла.
Я села на диван. Просто сидела. Смотрела в стену. В пустую белую стену, на которой ничего не было, кроме картины, которую мы повесили лет назад и на которую я годами не смотрела.
Я знала, что мне надо пойти к ней. Я знала, что мне надо разговаривать. Я знала, что сейчас, в этот момент, когда всё ещё свежо, когда всё ещё болит, сейчас я должна быть там. Сейчас я должна объяснять. Сейчас я должна утешать.
Но что сказать?
Что сказать семилетнему ребёнку, который только что услышал двух чужих женщин, как они говорят «бедный ребёнок»? Что она выглядела как маленькая старушка? Что думала её мама?
Что сказать, когда она знает — и я также знаю, — что я это позволила?
Что я не стояла рядом с ней?
Что я не переодела это платье, когда я ещё могла?
Я сидела. Десять минут. Может быть, пятнадцать. Не знаю. Время проходило странно. Иногда быстро, иногда медленнее, как будто это не совсем существует.
В конце я встала. Не потому, что я знала, что сказать. А потому, что я больше не могла издерживать. Я не могла больше слушать это молчание, которое доходило из Ленину комнату.
Я шла по коридору. Медленно. Каждый шаг был тяжелым. Как будто у меня на ногах гири.
Я остановилась у её двери. Постучала. Тихо.
Молчание.
Я ждала.
Всё ещё молчание.
— Лена? — позвала я. — Я могу войти?
Долгий момент. Такой долгий, что я подумала, что она не ответит. Что она скажет: нет, мама, не входи, оставь меня.
Но в конце она заговорила. — Да, — сказала она. Едва слышно. Но сказала.
Я открыла дверь. Медленно. Осторожно.
Лена сидела на кровати. Уже переоделась. Была в пижаме. Хотя было только послеобеденное время. Мы ещё не ели. Но она уже была в пижаме, как будто так было легче. Как будто так она могла забыть всё.
Коричневое платье лежало на полу. Смятое. Брошенное. Как что-то, от чего она хотела избавиться. Как что-то, что она больше не хотела видеть.
Я села рядом с ней на кровать. Не слишком близко. Дала ей место. Но достаточно близко, чтобы она видела: я здесь.
— Золотко…, — начала я, но я не знала, как продолжить.
Лена меня перебила тихо, прежде чем я смогла продолжить. В её голосе была дрожь. Он был едва слышен. — Мама, — сказала она. — Почему?
Я проглотила. Моё горло сжалось. — Почему что, золотко?
— Почему я не получила то, что хотела? — спросила она, и теперь она смотрела на меня. В глазах были слёзы. Они ещё не текли. Но они были там. На краю. Дрожали. Ждали. — Ты мне это надела. Ты сказала, что я это буду носить. А потом… потом баба сказала, что это плохо. А ты… ты ничего не сказала, мама.
Моё сердце сжалось. Так крепко, что было больно. Физически больно.
— Мне очень жаль, — сказала я тихо, потому что других слов я не могла сказать. Не было ничего другого, что было бы правдой. — Мне очень жаль, золотко. Я не должна была…
— Но ты мне это надела! — сказала Лена, и теперь слёзы начали течь. Текли по её лицу. Она их не вытирала. Просто дала им течь. — Ты сказала, что я в этом красивая! И я… я тебе верила! Я думала, что я это действительно буду носить! А потом пришла баба и сказала нет. Что это плохо. Что это не для меня. А ты… ты ничего не сказала. Почему ты ничего не сказала, мама?
Я не могла ответить. Потому что не было хорошего ответа. Не было такого объяснения, которое бы дало всему смысл. Только правда. Правда о том, что я была слаба. Что я не осмелилась. Что я это позволила.
— Мне очень жаль, — повторила я, и теперь мой голос тоже дрожал. — Очень-очень жаль, золотко.
Лена вытерла глаза. Но слёзы продолжали течь. — Остальные девочки были красивыми, — продолжила она, и её голос теперь усилился. Не крик. Просто… излияние. Как будто она больше не могла сдерживать. — Все были так красиво одеты, мама. Розовые платья. Голубые. Они сверкали. Одна имела цветочек в волосах. Другая бант. И все улыбались. Все были счастливы. Все были как… как принцессы. А я…
Она остановилась. Посмотрела вниз в руки. Слёзы теперь превратились в плач. Не громкий. Тихий. Удушающий. Такой, который пытается сдерживаться, но не может.
— А какая я была? — попыталась найти слова, но споткнулась.
— Какая? — спросила я тихо, хотя я знала. Я знала, что она скажет. Но я хотела услышать. Потому что может быть, когда она это скажет, когда она это со мной поделится, тогда… тогда ей станет легче.
Лена посмотрела на меня. В глазах была глубокая, искренняя боль. Такая боль, которую семилетний ребёнок не должен чувствовать. — Как старушка, — сказала она в конце, едва слышно. — Как бабины подруги. Те женщины, которые в этих серьёзных платьях ходят в церковь. Как… как кто-то, кто не ребёнок.
Мое сердце разбилось. Потому что это было ровно то, что видела я. Ровно то, что видел каждый, кто был в этом зале. И ровно то, что шептали те женщины, которые прошли мимо нас.
— И я услышала, — продолжила Лена, и теперь она уже плакала. — Я услышала, что они сказали. Те женщины. На коридоре. Они сказали… они сказали бедный ребёнок. Они сказали, что я выглядела как старушка. Они сказали, что… что ты… что ты… что думала…
И тогда она сломалась. Совсем. Плач больше не мог сдерживаться. Он был громким. Удушающим. Отчаянным.
— Я не хотела так выглядеть! — плакала она. — Я не хотела, мама! Я хотела то, что ты мне надела! То красивое! То, в котором я чувствовала себя хорошо! Но баба сказала… а ты… ты ничего не сказала… и тогда больше не было времени… и я…
Я обняла её. Быстро. Крепко. Как могла, но не делая ей больно. Чувствовала, как она дрожит. Чувствовала, как она плачет. Чувствовала, как её всё тело дрожит в моих объятиях и каждый плач пытается вытолкнуть ту боль, которую она сегодня чувствовала.
И я её держала. Я просто её держала. Потому что я не могла сделать ничего другого. Я не могла вернуть время. Я не могла стереть те слова, которые она услышала. Я не могла стереть те взгляды, которые она видела. Я не могла вернуть ей то чувство, что она была красивая. Что она была особенная. Что она была счастливая.
— Мне очень жаль, — шептала я в её волосы, снова и снова. — Очень-очень жаль, золотко. Я не должна была это допустить. Я не должна была согласиться. Ты должна была иметь на себе то, что ты хотела. Потому что ты знаешь, что тебя делает счастливой. Ты знаешь, что тебе идёт. Не баба. Не я. Ты.
Но я знала, что этого недостаточно. Я знала, что извинения это не исправят. Не вернёт то утро. Не сотрёт те лица, которые ей шептали. Не вернёт то чувство, которое должна была иметь семилетняя девочка в такой день.
Лена положила голову мне на плечо. И плакала. Долго. Истощающим плачем. Она выплакала всё, что было в ней.
А я сидела там. Её держала. И чувствовала, как у меня тоже появляются слёзы. Но я их сдерживала. Потому что сейчас это было не обо мне. Сейчас это было о Лене. О моей девочке, которую я повредила тем, что позволила кому-то другому решать вместо неё.
И я знала.
Я знала, что это ещё не конец.
Я знала, что я должна сделать что-то ещё.
Что-нибудь большее.
Что-нибудь, что покажет ей, что я на её стороне.
Что-нибудь, что покажет, что я это больше никогда не допущу.
Но что?
Что я могу сделать?
И тогда я услышала звонок.
Свекровь.
Вернулась.
Как она обещала.