Марко пришёл домой в восемь часов.
Я услышала, как он открывает дверь. Как кладёт сумку на пол. Как снимает пальто. Каждый звук знаком. Каждое движение предсказуемо. Это была дневная рутина. То, что происходило каждый вечер.
Но вечером… вечером всё было по-другому.
Я сидела в гостиной. В темноте. Я не включила свет. Мне не было сил. Я просто сидела. И ждала.
Лена уже спала. Я надеялась. Уложила её в половине восьмого. Раньше, чем обычно. Но она сказала, что устала. И видела я на её лице, что устала не только физически. А и психически. Такая усталость, которая превосходит телесное изнеможение. Такая усталость, которая говорит: я больше не могу. Я хочу спать. Я хочу на время исчезнуть из этого дня.
Марко вошёл в гостиную. Остановился. Огляделся. Ищет, где я.
— Мила? — позвал он. — Ты здесь?
— Я здесь, — сказала я тихо из темноты.
Он включил лампу. Я моргнула. Свет был слишком резкий. Слишком назойливый.
Посмотрел на меня. На его лице было видно, что что-то не так. Что что-то произошло. Но он ещё не знал что.
— Как прошёл день? — спросил он осторожно, как люди спрашивают, когда подозревают, что есть какая-то проблема, но ещё не знают, насколько большая.
— Твоя мама была здесь, — сказала я. Прямо. Без обиняков.
Марко кивнул. — Я знаю, — сказал он. — Она сказала, что пойдёт на выступление. Как было? Лена была хорошей?
Я смотрела на него. Смотрела на этого человека, с которым я живу пять лет. Который стоит передо мной и так наивно спрашивает, как будто он не знает. Как будто он не подозревает. Как будто его мама не позвонила ему уже сегодня во второй половине дня. Как будто не сказала ему свою версию.
Но я знала, что позвонила. Потому что она всегда звонит. Всегда первая рассказывает. Всегда его готовит к тому, что услышит. И всегда ему объясняет, что она невиновна. Что она только хотела помочь. Что я преувеличиваю.
— Было плохо, — сказала я в конце. — Очень плохо, Марко.
Он остановился. Посмотрел на меня. И видела я, как его лицо меняется. Как он готовится. Как встаёт в оборону.
— Почему? Что произошло? — спросил он, но голос… голос больше не был таким естественным, как мгновение назад.
— Твоя мама, — сказала я медленно, чтобы каждое слово было понятно, — заменила Лене платье. Утром. Когда её одевала. Когда я была в ванной. Сняла ей то розовое платье, которое я ей надела. Которое хотела Лена. И надела ей что-то коричневое. Что-то старое, некрасивое, ужасное.
Марко умолк. Посмотрел вниз. Потом на меня. Потом снова вниз.
— Наверное… наверное у неё был какой-то разум, — сказал он в конце тихо.
И это было всё. Это одно единственное предложение. То, которое сказало всё.
Он не спросил, какое было платье. Не спросил, как выглядела Лена. Не спросил, как она себя чувствовала. Не спросил, как чувствовала себя я, когда её увидела.
Просто сказал: наверное, у неё был какой-то разум.
— Разум, — повторила я медленно. — У неё был разум, чтобы заменить платье моей дочки и не спросить? У неё был разум, чтобы её одеть так, что она выглядела как девяностолетняя старушка? У неё был разум, чтобы её унизить перед всем детским садом?
Марко нервно ёрзал. — Мила, наверное, это было не так уж плохо…
— Было, — перебила я. — Было так плохо, Марко. Так плохо, что другие мамы шептались о ней. Так плохо, что Лена услышала, как они говорят: бедный ребёнок. Так плохо, что наша дочка потом весь день плакала.
Марко вздохнул. Трёр лицо. Этот классический жест, который он использовал, когда не хотел сталкиваться с чем-то. Когда надеялся, что если достаточно долго трёт лицо, всё это исчезнет.
— Хорошо, — сказал он в конце. — Хорошо, понимаю. Мама может… может быть, немного переусердствовала. Но наверное, это было не её намерение…
— Но было, — сказала я. — Намерение было, Марко. Потому что она не только заменила платье. Она вернулась во второй половине дня. И выбросила все платья из Ленина шкафа.
Марко поднял голову. Теперь уже слушал. Теперь уже обращал внимание.
— Все платья, — продолжила я. — Все пёстрые, весёлые, обычные платья, которые Лена любила. Которые были её. Которые я купила на свои деньги. Выбросила. А вместо них положила свои. Старые, коричневые, унылые платья, которые она принесла. И не спросила. И ничего не сказала заранее.
Марко стоял молча. Пыталась обработать. Пытался понять.
— Где… где сейчас эти платья? — спросил он в конце.
— Она их отдала какой-то соседке, — сказала я. — Платья нашей дочки теперь на других детях.
Наступило молчание. Долгое, тяжёлое молчание.
Марко сел на диван. Опустил голову. Сложил руки.
— Я поговорю с ней, — сказал он тихо. — Я её попрошу, чтобы вернула.
— Она их не вернёт, — сказала я. — Она их уже отдала. И не хочет вернуть. Она говорила, что они были ненужны. Она говорила, что я не разбираюсь в детской одежде. Она говорила, что она помогает.
Марко посмотрел на меня. — Что ты хочешь, чтобы я сделал, Мила? — спросил он, и голос его… голос был усталый. Не злой. Не защищающийся. Просто… усталый. — Что ты хочешь от меня?
И это был вопрос. Этот единственный вопрос, который был важен.
Я села в кресло напротив него. Посмотрела на него. Посмотрела на этого человека, которого я любила. Которого я ещё люблю. Но который… который не смог встать рядом со мной.
— Я хочу, — сказала я медленно, тихо, но решительно, — чтобы ты защитил свою семью. Чтобы защитил свою жену. Чтобы защитил свою дочку. Я хочу, чтобы ты сказал своей маме, что это не может продолжаться. Что она не может решать вместо нас. Что она не может приходить сюда, когда хочет. Что она не может менять наши вещи. Что она не может нам говорить, как мы должны жить.
Марко молчал. Смотрел вниз. В руки.
— Она моя мама, Мила, — сказал он в конце тихо. — Она меня воспитала одна. Много сделала для меня. Я ей должен.
— Я знаю, — сказала я. — Но это ей не даёт право захватить контроль над нашей жизнью. Над нашим домом. Над нашей дочкой.
— Но она просто хочет помочь…
— Нет, — перебила я его резко. — Не хочет помочь, Марко. Хочет контролировать. Потому что думает, что я недостаточно хороша. Думает, что ты недостаточно хороший. Думает, что мы не умеем заботиться о Лене. И если мы это позволим, если мы это сейчас не остановим, это продолжится. Годами. Пока Лена не вырастет. Пока она не поверит, что её мама действительно недостаточно хороша.
Марко встал. Ходил по комнате. Туда-сюда. Руки в карманах. На лице борьба. Внутренняя борьба.
— Я не хочу выбирать между тобой и мамой, — сказал он в конце.
— Я не прошу тебя выбирать, — сказала я спокойно. — Я прошу тебя нас защитить. Это не выбор. Это защита.
— Но когда я скажу маме, что не может приходить… когда я скажу, что не может решать… она… она это не хорошо воспримет. Знаешь, какая она. Обидится. Будет злиться. И тогда…
— И тогда? — спросила я. — Что тогда? Не будет со мной разговаривать какое-то время? И это хуже того, что твоя дочка весь день плакала? Хуже того, что твоя жена теперь раздумывает, сколько ещё она может выдержать?
Марко остановился. Посмотрел на меня. И теперь я уже видела на его лице, что он начинает понимать. Что он начинает осознавать, что это не просто ещё одна семейная ссора. Не просто ещё один спор. А что-то большее. Что-то более глубокое.
— Что… что это означает? — спросил он тихо. — «Сколько ещё она может выдержать?»
Я смотрела на него. Долго. И думала о том, скажу ли я это сейчас. Скажу ли я то слово, которое уже на моём языке. То слово, которое всё бы изменило.
Но я этого не сказала. Ещё нет. Потому что я хотела ему дать шанс. Хотела дать ему шанс решить правильно. Показать мне, что ему важно то, что я чувствую.
— Это означает, — сказала я в конце, — что я не хочу жить так, чтобы каждый день бояться, что сейчас сделает твоя мама. Не хочу жить так, чтобы каждое решение, которое я принимаю, твоя мама отменяла. Не хочу жить так, чтобы моя дочка видела, что её маму никто не защищает. Что каждый может перейти через её маму.
Марко снова сел на диван. Опустил голову. Положил руки на лицо.
Долго ничего не говорил.
Просто сидел.
А я ждала.
Ждала, что он скажет.
Ждала, на чью он сторону встанет.
И тогда он заговорил. Тихо. Едва слышно.
— Я с ней поговорю, — сказал он. — Обещаю. Я с ней поговорю. Скажу ей, что… что она переусердствовала. Что должна вернуть платья. Что не может приходить без разрешения.
Я смотрела на него. И пыталась решить, верить ли ему.
— А если она тебя не послушает? — спросила я. — А если решит, что её не волнует, что ты говоришь? А если решит, что придёт в любом случае?
Марко посмотрел на меня. На лице усталость. И что-то ещё. Что-то, что выглядело как страх.
— Тогда… тогда я вас защищу, — сказал он в конце. — Тебя и Лену. Обещаю.
Долго я на него смотрела. Пыталась увидеть, говорит ли он это серьёзно. Пыталась увидеть, это больше, чем просто пустые слова. Просто то, что он говорит сейчас, чтобы меня успокоить.
Но я не знала.
Я не знала, смогу ли ему верить.
— Хорошо, — сказала я в конце. — Хорошо, Марко. Поговори с ней. Скажи ей это. И тогда мы посмотрим.
Марко кивнул. Встал. Пошёл ко мне. Попытался меня обнять.
Но я… я отодвинулась.
Не специально. Не чтобы его ранить. Просто… просто я не могла. Не могла сейчас позволить ему меня обнять. Потому что если бы я позволила, то он бы подумал, что всё в порядке. Что это решено. Что это за нами.
Но это не было за нами.
Это только начиналось.
Марко остановился. Посмотрел на меня. Опустил руку.
— Я понимаю, — сказал он тихо. — Я понимаю.
И ушёл.
Вошёл в спальню.
А я осталась в гостиной.
Одна.
И я знала.
Я знала, что завтра все решается.
Завтра, когда Марко поговорит со своей мамой.
Завтра, когда покажется, что он сделает.
Завтра, когда покажется, действительно ли он рядом со мной, или это были просто пустые слова.
—
Ночью я не смогла спать.
Я лежала в кровати рядом с Марком, который громко спал. Равномерно дышал. Немного храпел. Спал так мирно, как будто ничего не произошло. Как будто всё нормально.
А я лежала там. С открытыми глазами. Смотрела в потолок. В темноту. И думала.
Думала о том, что я сегодня видела. На лице Лены. Как она там стояла на сцене. Как пыталась исчезнуть. Как услышала эти слова: бедный ребёнок.
Думала о том, что сказала свекровь. Я в этом разбираюсь лучше, чем ты. Как будто я… как будто я ничто. Как будто материнство, которое я живу каждый день, было… было меньше, чем её.
Думала о том, что сказал Марко. Я с ней поговорю. Но сколько раз он это уже говорил? Сколько раз уже обещал? И сколько раз произошло то же самое? Ничего. Без изменений.
В час ночи я услышала какой-то звук.
Я вмиг напряглась. Слушала.
Снова. Тихий скрип. Из Лениной комнаты.
Я встала. Осторожно, чтобы не разбудить Марка. Вышла в коридор.
Я остановилась у двери Лены. Слушала.
Молчание. Но не то молчание, которое означает сон. А то, которое… которое ждёт. Которое знает, что кто-то там.
Я открыла дверь. Тихо.
Лена сидела на кровати. В темноте. Не спала. Просто сидела. Одеяло обмотано вокруг неё. Она была так маленька. Так потеряна.
— Золотко? — позвала я тихо. — Ты в порядке?
Лена вздрогнула. Потом кивнула. Но ничего не сказала.
Я вошла. Села на край её кровати.
— Ты не можешь спать? — спросила я.
Лена отмахнула головой. Смотрела в руки. Потом тихо заговорила.
— Мама…, — начала она. Голос дрожал. — Баба… баба злится на меня?
Моё сердце сжалось. — Нет, — сказала я быстро. — Нет, золотко. Баба не злится на тебя.
— Но я… я не носила то, что она хотела, — сказала Лена, и теперь я уже видела, что в её глазах снова собираются слёзы. — Утром. Я хотела то, что ты мне надела. А она… она сказала, что это плохо. И потом я… я плакала. И теперь она злится. И…
— Лена, — перебила я её тихо. — Слушай меня. Баба не злится на тебя. Если она на кого-то злится, то на меня. Не на тебя. Никогда на тебя.
Но Лена отмахнула головой. — Но она сказала…, — начала она, и потом остановилась. Как будто передумала.
— Что она сказала? — спросила я осторожно.
Лена посмотрела вниз. Голос был едва слышен. — Она сказала… когда мне меняла платье… она сказала, что ты… что ты не умеешь обо мне заботиться. Что ты выбираешь плохие вещи. Что я должна её слушать.
Мир остановился.
Весь воздух вышел из моих лёгких.
Я просто сидела. И смотрела свою дочку. И пыталась обработать то, что я услышала.
Ты выбираешь плохие вещи.
Меня она должна слушать.
Это она сказала. Семилетнему ребёнку. Моей дочке.
— Лена, — сказала я, и голос мне… голос больше не был стабильным. — Она тебе сказала, что я… что я плохо выбираю для тебя?
Лена кивнула. Боязливо. Как будто она думала, что сделала что-то плохое, сказав это.
— И… и я не хотела верить, мама, — сказала она быстро, в слёзах. — Я знала, что ты… что ты хочешь добра. Но баба сказала, что ты молодая. Что ты не разбираешься. Что если я тебя слушаю, то… то я буду делать плохие вещи. И потом все… все будут смеяться надо мной. Как сегодня. Сегодня смеялись. Я слышала.
Я обняла её. Быстро. Крепко. И чувствовала, как она дрожит. Как её всё маленькое тело дрожит от плача, который она сдерживает.
— Никто над тобой не смеётся, — прошептала я в её волосы. — А если кто-то смеётся, то потому, что не понимает. Не потому, что ты плоха. Или что я плоха. А потому, что такие люди, которые… которые не понимают.
— Но баба сказала…
— Не важно, что сказала баба, — перебила я её решительно. — Не важно, Лена. Потому что я твоя мама. Я. Не баба. И я тебе говорю, что ты чудесная. Что ты красивая. Что ты умная. И что бы ты ни выбрала, что тебя делает счастливой, это хорошо. Всегда хорошо.
Лена посмотрела на меня. В глазах слёзы. Но было там и что-то другое. Что-то, что… что ищет надежду. Что хочет верить в то, что я говорю.
— Правда? — спросила она тихо.
— Правда, — сказала я решительно. — И знаешь что, золотко, завтра… завтра мы пойдём и куплю тебе новые платья. Такие, какие ты хочешь. Которые выберешь ты. И никогда больше никто их не заменит. Никогда больше никто тебе не скажет, что плохо то, что ты любишь. Обещаю.
Лена кивнула. Обняла меня за шею. Крепко.
И плакала. Но теперь иначе. Не отчаянным плачем. А… с облегчением.
Я сидела с ней там. Держала её. Баюкала. Пока она не успокоилась. Пока её дыхание не выровнялось. Пока она не легла обратно.
— Спи, — прошептала я. — Спи, золотко. Завтра всё будет лучше.
Лена кивнула. Закрыла глаза. И медленно… медленно заснула.
Но я… я всё ещё сидела там. На краю её кровати. В темноте.
И я знала.
Я знала, что больше нет возврата.
Я знала, что свекровь зашла слишком далеко.
Я знала, что атаковала не только меня. Не только мои решения. А и мою дочку. Внушила ей в голову, что я недостаточно хороша. Что я выбираю плохие вещи.
И это… это я не могу допустить.
Не сейчас. Не никогда.
Я встала. Вышла из комнаты. Тихо закрыла дверь за собой.
Я пошла в гостиную. Села на диван. В темноте.
И я знала, что должна что-то сделать.
Что-нибудь, что покажет, что я это говорю серьёзно.
Что-нибудь, что защитит Лену.
И что-нибудь, что покажет Марку, что это не просто слова.
А действительность.
И если он нас не защитит…
Тогда это сделаю я.
Что бы ни стоило.