Звонок звонил снова. На этот раз нетерпеливее.
Я встала. Вышла из Ленину комнату. Закрыла дверь за собой. Осторожно. Тихо.
Я пошла к входной двери. Медленно. Каждый шаг тяжелый. Потому что я знала, что меня ждёт. Я знала, что она скажет. Как она будет себя вести. Как будто ничего не произошло. Как будто всё было совершенно. Как будто это утро прошло ровно так, как надо было.
Я открыла дверь.
Свекровь стояла там. Улыбалась. Держала две большие сумки. Они были тяжелые. Видела я это по тому, как они натягивали её руки. Но улыбка была на лице. Та уверенная, довольная улыбка, которую я так хорошо знала.
— Вот я! — сказала она весело и сразу вошла внутрь, не ожидая. Не спрашивая, можно ли. Она просто вошла. Как всегда. — Я принесла гуляш и немного супа тоже, знаешь, что Лена любит мясной суп. И есть ещё несколько вещей…
Она пошла прямо на кухню. Не остановилась. Не оглянулась. Просто пошла, как будто это её дом. Как будто она решает, куда идти, что делать.
Она положила сумки на кухонную столешницу. Открыла холодильник. Широко. Уверенно.
— О, да, много здесь, — сказала она, и её голос… её голос был критичным. Не хвалящим. Не нейтральным. Уже критичным. Как будто было что-то плохое в том, что холодильник полный. — Я немного освобожу место. Так ничего как следует не подходит.
Она начала вытаскивать вещи. Еду, которую я туда положила. Остатки от вчерашнего ужина. Йогурты. Овощи. Сыр. Всё. Каждую одну вещь, которая была моя. Которая была моим решением. Которая куплена на мои деньги.
И она раскладывала их на столешницу. Рядом с собой. Выстроены в ряды. Как будто она их проверяла. Как будто она должна была решить, что может остаться, а что нет.
— Это… это ещё нужно? — спросила она и подняла коробку. В ней были вчерашние остатки. Курица. Рис. — Потому что если нет, то тогда…
— Это…, — начала я, но она не дала мне закончить.
— От вчера, правда? — перебила меня. — Ну, можем выбросить. Должно быть свежее, не от вчера. Особенно для ребёнка. Это не хорошо для неё. Испортит живот.
И она выбросила это.
Просто так.
Открыла мусорное ведро. Выбросила туда. Не спросила. Не ждала ответа. Просто выбросила.
Я стояла в дверях. Смотрела на неё. И чувствовала, как что-то внутри меня кипит. Что-то горячее. Что-то, что было до сих пор, но тихо, подавленно. Но теперь… теперь оно начало подниматься. Выше и выше.
Свекровь продолжила. Ещё коробка. Ещё еда. Что-то она оставляла. Большинство выбрасывала. И при этом говорила. Непрерывно говорила.
— Это больше не свежее… это тоже нет… а что это? Какой-то капустный салат? О, да, кто это ест? Выброшу… и это… это уже немного пахнет, не чувствуешь?
Я не чувствовала. Но это не имело значения. Потому что она решила, что пахнет. Поэтому выбросила.
Когда она закончила, мусорное ведро было полным. Полным моей еды. Моих остатков. Моих решений.
А холодильник… холодильник теперь был почти пуст. Только несколько вещей остались в нём. Те, которые она оставила.
Потом она начала складывать своё. Раскладывала их. Осторожно. По своей системе. Так, как она была к этому привыкла. Так, как она думала, что должно быть.
Когда она закончила, повернулась. Посмотрела на меня. Улыбнулась. — Вот, — сказала она с удовлетворением. — Теперь уже выглядит лучше, правда? Теперь уже там порядок. Теперь уже порядок.
Я не ответила. Я не могла. Потому что если бы я открыла рот, если бы я заговорила, тогда я не смогла бы удержать то кипение, которое было во мне.
Свекровь этого не заметила. Или её это не волновало. Она просто продолжила.
— Да, и ещё кое-что, — сказала она, и теперь её голос немного изменился. Стал осторожнее. Как будто она знала, что то, что она сейчас скажет, может быть… деликатным. — Когда я утром одевала Лену, я видела её шкаф.
Я окаменела.
Моё сердце на мгновение остановилось. Потом начало биться снова. Быстрее теперь. Намного быстрее.
— И? — спросила я медленно. Осторожно.
Свекровь вздохнула. Это был вздох, который люди издают, когда жалеют что-то. Когда думают, что должны помочь. — Ну…, — искривила рот. — Достаточно хаотично, Мила. Много там таких платьев, которые Лена даже не носит. И такие цвета… не знаю. Не идут ей. Слишком вызывающие. Слишком… современные.
— Это её платья, — сказала я медленно, ясно, потому что я хотела, чтобы каждое слово было понятно. — Платья, которые она выбрала. Которые я ей купила.
Свекровь кивнула. — Знаю, — сказала она. — Но я вижу, что ты в этих вещах не разбираешься. Это не твоя вина, Мила. Действительно, не. Не все разбираются в детской одежде. Не все знают, что идёт маленькой девочке, а что нет. Но, к счастью, я разбираюсь. Я воспитала ребёнка. Я знаю, что хорошо. Я знаю, что подходящее.
Она остановилась. Улыбнулась. Ждала, что я кивну. Ждала, что я согласусь с ней.
Я не кивнула.
— И? — спросила я снова, хотя я уже знала. Я уже чувствовала, что приходит.
Свекровь снова вздохнула. — Ну, я помогла, — сказала она, как будто это была самая естественная вещь на свете. — Я думала, что это приведу в порядок. Немного… переделаю. Выброшу все эти ненужные вещи, которые там просто лежат и пыль собирают. Которые в любом случае не нужны. А вместо этого я принесла более подходящие. Такие, какие должна была бы носить маленькая девочка.
Мир остановился.
Всё остановилось.
Воздух. Звук. Время.
Только эта фраза была там. Единственная фраза, которая всё изменила.
Привела в порядок шкаф.
— Что…, — начала я, но голос отказал. Покашлялась. Попробовала снова. — Что ты сделала?
Свекровь посмотрела на меня. Не поняла вопрос. Не поняла, в чём проблема. — Ну я сказала, — повторила она спокойно. — Привела это в порядок. Выбросила ненужные вещи. А принесла вместо них более нормальные. Красивые. Подходящие. Не беспокойся, принесла хорошие. Такие, какие я носила Марку, когда он был маленький.
— Выбросила… платья? — спросила я тихо, едва слышно.
— Те ненужные, — кивнула она. — Те, которые в любом случае не нужны. Те, которые только занимают место. Вместо них я принесла хорошие. Не беспокойся. Намного лучше.
Я пошла.
Я не думала. Я не планировала. Я просто пошла.
Быстро. По коридору. К Ленину комнату.
Свекровь звала мне вслед. — Мила? Куда ты идёшь? Я сказала, что не нужно беспокойться, всё в порядке…
Но я её не слушала. Меня не интересовало, что она говорит.
Я просто пошла.
Я открыла дверь Ленину комнату.
Дочка ещё лежала на кровати. Свернувшись. Но теперь она поднял голову. Посмотрела на меня. В глазах… в глазах был страх. И что-то ещё. Что-то, что уже знало. Что уже предчувствовало, что приходит.
Дверцы шкафа были открыты.
Я подошла к ним.
Посмотрела внутрь.
И свет рухнул.
Пустота.
Не совсем. Но почти.
Где висели пёстрые платья — розовые, фиолетовые, голубые, жёлтые, зелёные — теперь было коричневое. Серое. Тёмно-зелёное. Чёрное.
Платья с длинными рукавами. Высокими воротниками. Застёгнутыми пуговицами. Старинные крои. Такие платья, как то, которое она должна была носить утром.
Такие платья, которые никто не носит. Такие платья, которые не принадлежат этому времени. Которые не принадлежат семилетней девочке.
Где были маечки — весёлые, пёстрые, с кошками, собачками, цветами — теперь ничего.
Где были юбки — которые крутятся, удобные, игривые — теперь ничего.
Где у неё были её любимые платья — то голубое, в котором она так хорошо чувствовала себя, то жёлтое, которое ей подарила баба, то розовое полосатое, которое она хотела носить каждый день — теперь ничего.
Только коричневое. Серое. Унылое. Старое.
Моя рука прижалась к шкафу. Я сжимала. Так крепко, что побелели пальцы.
— Где… где её платья? — спросила я, и голос мне… голос звучал чужой. Дрожал. Но не плачем. Чем-то другим. Чем-то более тёмным.
Лена села на кровать. Смотрела на меня. Слёзы теперь громко текли по её лицу. — Баба… баба их унесла, — заикалась она. — Она сказала… она сказала, что это были плохие платья. Что мне не подходят. Что… что надо их заменить.
— Унесла, — повторила я медленно. — Унесла куда?
Лена отмахнула головой. Она не знала. Или боялась сказать.
Я повернулась.
Свекровь стояла на дверях. Всё ещё улыбалась. Всё ещё выглядела так, как будто нет никакой проблемы. Как будто это было совершенно нормально.
— Нравится тебе? — спросила она. — Намного аккуратнее, правда? Намного… подходящее.
Я смотрела на неё. Долго. И пыталась обработать то, что слышу. Пыталась понять, говорит ли она это серьёзно.
— Где они? — спросила я. Голос ровный. Холодный. Так холодный, что это меня самой удивило.
— Что? — спросила свекровь, и теперь её улыбка немного дрожала.
— Платья. Которые ты выбросила. Где они?
Свекровь взмахнула рукой. Это был жест, который должен был сказать: не важно. Не существенно. — Ах, они, — сказала она небрежно. — Ну… я их отдала. У меня есть соседка, госпожа Стана, знаешь, о которой я тебе рассказывала. У неё три внучки. Девочки. Они хорошо их используют. Госпожа Стана очень обрадовалась. Сказала, что пришло как раз вовремя, потому что…
— Ты отдала, — прерывистой я её. — Ты отдала платья моей дочки. Вещи моей дочки. И не спросила.
Свекровь умолкла. Посмотрела на меня. И теперь она уже начала понимать, что что-то не так. Что я… что я не довольна. Что я её не благодарю.
— Мила…, — начала она осторожно. — Понимаю, что ты сейчас расстроена, но…
— Ты не понимаешь, — перебила я её. Голос теперь был громче. Тверже. — Это не были твои платья. Не были твои вещи. Ты не имела права решать, что оставить, а что нет.
Свекровь подняла брови. На лице появилось что-то другое. Не удивление. Не замешательство. А… обида. Оскорбление. — А почему нет? — спросила она. — Кто имеет право? Ты? Которая не умеешь как надо выбирать, что ребёнок должен носить? Которая ей покупаешь вещи, которые девочке не подходят?
— Да, — сказала я решительно. — Я. Потому что я её мама. Не ты.
Наступило молчание. Долгое, тяжёлое молчание.
Свекровь смотрела на меня. И видела я, как её лицо меняется. Как обида превращается во что-то ещё. Что-то более твёрдое.
— Я мать Марка, — сказала она медленно, выделяя каждое слово. — Я его воспитала. Я его научила, что правильно. И я знаю лучше тебя, как надо воспитывать ребёнка. Как надо одевать маленькую девочку. Потому что у меня есть опыт. Ты… у тебя нет никакого опыта, Мила. И я вижу, что ты не справляешься с этим. Поэтому помогаю. Потому что это моя обязанность. Потому что я это должна делать.
Я смотрела на неё. И чувствовала, как что-то внутри меня ломается. Что-то, что до сих пор ещё держало. Что-то, что ещё пыталось понять. Ещё пыталось принять.
Но теперь оно сломалось.
Навсегда.
— Выйди отсюда, — сказала я тихо.
Свекровь окаменела. — Что ты сказала?
— Выйди из комнаты моей дочки, — повторила я, и теперь я уже была ясна. Решительна. — Выйди из моей квартиры. Сейчас же.
Свекровь засмеялась. Коротко. Невероятно. — Ты так не можешь говорить со мной, — сказала она. — Я…
— Выйди отсюда, — перебила я. — Сейчас. Или я тебе помогу выйти.
Она смотрела на меня. Долго. И видела я, как она пытается оценить, говорю ли я серьёзно.
И она видела, что я говорю серьёзно.
— Хорошо, — сказала она в конце, и голос был теперь холодный. Обиженный. Злой. — Хорошо, Мила. Понимаю. Вижу, как это. Но знаешь что? Ты это пожалеешь. Пожалеешь, что так со мной разговариваешь. Потому что когда Марко придёт домой…
— Марко, — перебила я её, — мой муж. Уже не твой маленький сын. Мой муж. И это наш дом. Не твой.
Свекровь побледнела. Посмотрела на меня. Потом на Лену. Потом снова на меня.
Ничего не сказала.
Просто повернулась.
И ушла.
По коридору. Через прихожую. Открыла входную дверь. Но прежде чем вышла, остановилась.
— Это ещё не конец, — сказала она, не оборачиваясь. — Я поговорю с Марком. И тогда мы посмотрим, кто остаётся, а кто уходит.
И вышла.
Закрыла дверь. Не хлопнула. Но решительно её закрыла.
И исчезла.
Я стояла там. На дверях Ленину комнату. Сердце дико стучало. Руки дрожали. Дышала я быстро, поверхностно.
Я повернулась.
Лена сидела на кровати. Смотрела на меня. Большими глазами. Слёзными глазами.
И тогда она заговорила. Тихо. Едва слышно.
— Мама… теперь баба злится на тебя?
И сердце… сердце разбилось.
Я села рядом с ней. Обняла её. Крепко.
— Это не важно, — сказала я в её волосы. — Это не важно, на кого она злится, золотко. Важно, что я здесь. И я никогда больше не позволю, чтобы кто-то так с тобой обращался.
Лена прижалась к моим объятиям. И плакала. Снова плакала.
А я её держала.
И я знала.
Я знала, что теперь всё это по-настоящему начинается.
Потому что Марко ещё не вернулся домой.
И когда вернётся…
Тогда я должна буду решить.
На чьей стороне я стою.
И как далеко я за это готова пойти.