Я поставила кружку и посмотрела на него. Внутри всё напряглось, как струна.
– Ничего пока. Сказал, что перезвоню.
Мы молчали. За окном март, капель, первые проталины. В квартире пахло свежим хлебом – я только что достала форму из духовки. Всё было спокойно, уютно, по-нашему. Последние два месяца после «суда» мы жили удивительно тихо: никто не звонил, не писал, не приезжал. Даже на Восьмое марта – ни цветочка, ни сообщения. И мы привыкли. Даже радовались этой тишине.
– Ты хочешь помочь? – спросила я тихо.
Сергей сел за стол, положил голову на руки.
– Хочу. Он же мой дядя. И человек всё-таки. Но если мы сейчас дадим деньги – всё вернётся. Они решат, что мы «прогнулись», и дальше будет только хуже.
Я подошла, обняла его сзади.
– А если не дадим – потом всю жизнь будем вспоминать, что могли спасти, а не спасли.
Он кивнул. Мы оба знали: двадцать тысяч для нас не критично. Мы откладывали на отпуск, но можно и подвинуться.
– Давай сделаем так, – сказала я. – Переведём деньги. Но только один раз. И с условием.
– С тем, что больше никогда – ни копейки, ни еды с собой, ни «приезжайте к нам на всё лето». Полный разрыв финансовых и пищевых отношений. Иначе – нет.
Сергей долго смотрел в окно, потом взял телефон и набрал номер тёти Светы.
– Светлана Викторовна, – сказал он спокойно, включив громкую связь, чтобы я слышала. – Мы переводим двадцать тысяч на операцию Диме. Карточку скиньте. Но это последний раз. Больше мы не будем помогать деньгами, продуктами, жильём – ничем. Мы вас любим, но жить будем отдельно. Если согласны – деньги будут через пять минут. Если нет – желаем здоровья и всего хорошего.
В трубке сначала тишина, потом всхлипы, потом:
– Да вы что, совсем озверели?! Это же родной брат отца твоего! Как ты можешь…
– Могу, – тихо ответил Сергей. – И буду. Решайте быстро, время идёт.
Ещё секунда – и гудки. Он положил телефон и выдохнул.
– Всё, – сказал он. – Теперь точно всё.
Деньги мы так и не перевели.
Через час пришло сообщение от Наташи: «Диму прооперировали бесплатно, палата обычная, всё хорошо. Спасибо, что показали своё истинное лицо». И нас выкинули из семейного чата.
Я думала, будет больно. А было… пусто. И одновременно легко.
Однажды вечером раздался звонок в дверь. На пороге стояла Валентина Петровна. Одна. В руках – маленький свёрток.
– Можно? – спросила она почти шёпотом.
Мы пропустили. Она прошла на кухню, поставила свёрток на стол – домашние пирожки с капустой, как она всегда пекла Сергею в детстве.
– Я не за тем, чтобы ругаться, – начала она, глядя в пол. – Я долго думала. После того случая с Димой… Света всем рассказала, как вы «отказались помочь умирающему». А я… я вспомнила, как в девяностые мы с отцом голодали, но друг другу помогали. И поняла: мы вас приучили, что вы всем обязаны. А вы просто выросли. И сказали «хватит». И, наверное… вы правы.
Сергей молчал. Я тоже.
– Я не прошу прощения за всех, – продолжила свекровь. – Света до сих пор на вас зуб точит. Но я… я хочу, чтобы вы знали: я вас люблю. И если позволите – буду приходить просто так. Без требований. Без «заверните». Просто чаю попить. Если не хотите – скажите прямо, я пойму.
Она подняла глаза – в них были слёзы.
Сергей встал, подошёл и обнял маму. Просто обнял. Долго.
– Приходи, мам, – сказал он. – Чаю всегда нальём.
С той поры всё изменилось. Не сразу и не у всех.
Валентина Петровна стала приходить по воскресеньям – тихо, с пирожками или просто с собой. Иногда приносила вязаные носки, иногда просто сидела, рассказывала, как Сергей в детстве голубей кормил. Мы слушали. И не чувствовали себя обязанными.
Наташа с семьёй позвонила перед Пасхой – просто поздравить. Без намёков.
Тётя Света не звонила никогда. И мы не звонили.
Летом мы поехали в отпуск – впервые за границу, в ту самую Турцию «всё включено». Сидели на берегу, пили коктейли и смеялись: теперь мы точно понимаем, за что платим.
А когда вернулись – на столе нас ждал маленький кулич и записка от Валентины Петровны: «Христос Воскресе! Целую. Мама».
Я поставила кулич в центр стола и вдруг поняла: границы – это не стена. Это дверь, которую открываешь только тем, кто умеет стучать.
И с тех пор в нашем доме снова пахло пирогами по воскресеньям. Но теперь это были пироги, которые приносили в гости. А не те, что требовали завернуть с собой.
Мы научились говорить «нет» – и не потеряли тех, кто действительно нас любит.
А остальным… остальным мы просто пожелали всего хорошего. Искренне. И закрыли дверь.