Владимир Андреевич уже был на месте. За небольшим переговорным столом, чуть в стороне, сидел Борис из службы безопасности — молчаливый, собранный, с той самой папкой для служебных проверок.
— Заходите, Алина Михайловна, — директор указал мне на свободный стул. — Ваша родственница сейчас заявляет, что вы злоупотребили служебным положением. Якобы совершили должностное нарушение. Мне нужно услышать вашу версию.
Я без спешки положила перед ним папку.
— Внутри — выписки из Государственного реестра прав на недвижимость и сведения из налоговой отчетности по Савельевой Тамаре Викторовне, — произнесла я ровно. — По правилам нашего фонда, любой дополнительный доход свыше пяти тысяч гривен является основанием для прекращения выплат. Тамара Викторовна на протяжении двух лет не указывала ежемесячный доход в размере сорока восьми тысяч гривен.
Борис подтянул папку к себе, быстро просмотрел первые страницы, потом еще несколько листов.
— Документы в порядке, Владимир Андреевич, — сказал он, не поднимая голоса. — Информация подтверждается. И еще важный момент: Савельева А.М. сама вчера запустила внутреннюю проверку. Тем самым она фактически спасла фонд от претензий внешнего аудита. Если бы нарушение завтра обнаружили аудиторы, нам бы грозил штраф — пятьсот тысяч гривен за нецелевое расходование средств.
Директор какое-то время смотрел на бумаги. Потом перевел взгляд на дверь, за которой все еще слышались возмущенные выкрики Тамары Викторовны.
— Почему это всплыло только сейчас? — спросил он наконец.
— Из-за технической особенности стыковки баз, — ответила я, не отводя глаз. — Раньше система не давала возможности провести полноценную сквозную сверку. Как только доступ появился, нарушение сразу было выявлено и оформлено.
Владимир Андреевич тяжело выдохнул и откинулся на спинку кресла.
— Понятно. Борис, выведите Савельеву из приемной. Объясните ей спокойно: если она продолжит скандалить, мы направим заявление в полицию уже по факту мошеннического получения выплат. Средства за последний год она обязана вернуть полностью. Срок — три дня. Дальше передаем дело в суд.
Я поднялась, решив, что разговор окончен.
— Алина Михайловна, останьтесь на минуту, — остановил меня директор.
Он дождался, пока Борис выйдет, и только после этого заговорил тише:
— Я понимаю, что ситуация для вас неприятная. Родственные связи, давление, эмоции… Но вы поступили правильно. Служебные обязанности в таких вопросах важнее личного. Можете идти.
В приемной Тамару Викторовну уже пытались увести. Она дергалась, упиралась, лицо у нее покрылось неровными багровыми пятнами. Заметив меня, она рванулась вперед, но Борис крепко удержал ее за локоть.
— Ты… ты еще пожалеешь! — прохрипела она. — Без копейки останешься! Игорь тебя бросит! Кому ты вообще нужна, ничтожество!
Я подошла почти вплотную. Борис заметно напрягся, будто приготовился вмешаться.
— Тамара Викторовна, — сказала я негромко, но так, чтобы она расслышала каждое слово. — Ваша карта уже заблокирована. Доступ в личный кабинет фонда закрыт. И еще: верните мой шарф. Хотя можете оставить. В суде вам он, возможно, пригодится — там бывает прохладно.
Она раскрыла рот, но ничего не произнесла. Просто смотрела на меня так, будто перед ней стоял незнакомый человек. И в этом она была права. Той Алины, которая молча кивала, извинялась и плакала в ванной, больше не существовало.
Я вернулась к себе. Лидия сидела за компьютером и делала вид, что полностью погружена в работу, хотя пальцы ее бегали по клавиатуре слишком быстро.
— Слышала? — спросила я.
— Алина, это слышал весь завод, — отозвалась она, не глядя на меня. — Сильно ты ее прижала. Теперь она Игоря живьем съест.
— Пусть ест, — сказала я. — Он уже взрослый мальчик.
До конца рабочего дня телефон почти не замолкал. Игорь звонил снова и снова. Сначала я заблокировала его номер. Потом сняла блокировку: нужно было решить, как он заберет свои вещи.
Через некоторое время пришло сообщение:
«Алина, у мамы почти предынфарктное состояние. Ты этого добивалась? Почему именно сейчас? Можно ведь было решить все тихо…»
Тихо — это как? Опять платить за чужую жадность из своего кармана? Делать вид, что ничего не происходит?
Я не стала отвечать.
После работы я заехала в магазин. Купила бутылку хорошего вина и сыр — просто потому, что захотела. Дома меня встретила странная, непривычная тишина. В коридоре стояли вещи Игоря: два чемодана и сумка со спортивной экипировкой. Сам он сидел на кухне и курил в распахнутое окно.
— Уезжаешь? — спросила я, ставя пакет на стол.
— К маме, — ответил он, даже не повернув головы. — Ей плохо. Алина, я так не могу. Ты все разрушила. Нашу семью. Ее жизнь…
— Вашу семью разрушила ее алчность, Игорь. А свою жизнь ты ломаешь сам — каждый раз, когда позволяешь ей лезть в нашу спальню, в мой шкаф и в мою зарплату.
Он резко встал, взялся за ручки чемоданов.
— Ты стала другой. Холодной какой-то. Как машина.
— Нет, — спокойно сказала я. — Я просто больше не согреваю тех, кто меня кусает. Ключи оставь на тумбочке.
Он задержался на секунду, будто ждал, что я заплачу или попрошу его остаться. Но я молчала. Тогда он бросил ключи у входа и вышел.
Когда дверь закрылась, я прислушалась к себе. Боли не было. Слез — тоже. Даже облегчения, бурного и громкого, не случилось. Было только ровное дыхание и тишина, в которой наконец не надо было защищаться.
Я открыла вино, налила бокал и устроилась на диване.
Тишина стояла плотная, почти материальная.
Примерно через час телефон коротко звякнул. Уведомление из банковского приложения.
«Зачисление: 25 000 грн. Премия за производственные показатели».
Я невольно улыбнулась. Та самая премия «за бдительность», о которой вскользь упоминал Борис.
Я подошла к зеркалу в прихожей. Шея была открыта. Раздражение на коже почти исчезло, краснота сошла.
На полке лежал синий шарф — тот самый, с дыркой посередине. Я взяла его двумя пальцами, вышла на лестничную площадку, открыла мусоропровод и отпустила ткань в темную шахту.
Вернувшись в квартиру, я снова посмотрела на свое отражение.
— Ничтожество, значит? — тихо спросила я у пустой прихожей.
Отражение ничего не ответило. Зато глаза у женщины в зеркале были живые. Впервые за пять лет.
Я набрала мамин номер. Она ответила не сразу, сонным, встревоженным голосом:
— Алиночка? Что случилось? Уже одиннадцатый час.
— Все нормально, мам. Правда. Я просто хотела сказать… В субботу приеду. Насовсем. Поможешь мне с работой?
— Конечно, дочка. У нас на комбинате как раз кадровик нужен. А Игорь?
Я посмотрела на пустой коридор.
— Игорь остался с шарфом, мам. Ему так привычнее.
Я положила телефон на стол экраном вниз.
На карте лежали двадцать пять тысяч премии. Впереди были объяснительные, суды с бывшей свекровью и раздел имущества. Но это уже другие истории.
А пока я легла поперек кровати, сразу на обе подушки. Потолок остался прежним.
Все остальное — нет.