Тамара Викторовна вынырнула из-за мраморной колонны с такой внезапностью, словно заняла там пост еще на рассвете и только ждала моего появления. Я не успела даже протянуть руку к кнопке лифта, как ее сухие, жилистые пальцы вцепились в край моего воротника.
— Значит, носишь? — ее голос разнесся по просторному холлу так громко, что перекрыл и шаги спешащих людей, и гул утреннего бизнес-центра. — Повязала на себя и довольна?
Шелковая ткань туго натянулась, неприятно впиваясь мне в шею. Я боковым зрением заметила, как у стойки замерла Оксана из бухгалтерии, а рядом с ней застыл наш новый айтишник, кажется, Кирилл. Оба смотрели так, будто случайно попали на спектакль, но уйти уже не могли. Я медленно подняла ладони, стараясь отцепить пальцы Тамары Викторовны от шарфа, однако она только сильнее дернула. Узел не выдержал, развязался, и мой любимый синий шарф с узором «огурцами», купленный когда-то на первую премию, оказался зажат в ее кулаке.
— Это вещь Игоря, — процедила она, приблизившись почти вплотную. — Купила на те деньги, которые он приносил в семью. А теперь еще и хвостом вертишь? Жалкая ты.
Я осталась стоять с открытой шеей, чувствуя, как холодный воздух из раздвижных дверей скользит по коже. Пальцы вдруг стали чужими, ватными. Я смотрела не на ее глаза, а на рот: светлая помада лежала неровно, губы мелко подрагивали от священного возмущения. И почему-то совершенно некстати в голове всплыло: на сегодня обещали дождь, а зонт я оставила в машине.
— Тамара Викторовна, верните, пожалуйста, мою вещь, — произнесла я негромко и удивительно спокойно. Даже слишком спокойно для женщины, которую только что унизили перед половиной офиса. — Здесь люди.
— Вот пусть и видят! — она взмахнула шарфом, словно добычей после удачной охоты. — Пусть все знают, кто ты такая. Устроилась на всем готовеньком, а мать мужа ни во что не ставишь.
Она резко развернулась на своих широких устойчивых каблуках и направилась к выходу, покачивая в руке синим шелком. Оксана из бухгалтерии неловко кашлянула и с показным интересом уставилась в табличку с графиком работы лифтов. Кирилл, бедный парень, почти спрятался за экраном телефона. Я провела ладонью по шее. Место, где ткань врезалась в кожу, жгло.
Ничего, Тамара Викторовна. Шарф — всего лишь кусок ткани. Его можно отнять, испачкать, порвать. А вот с документами так просто не расправишься.
На седьмой этаж я поднялась молча. Прошла мимо охранного поста, кивнула дежурному и села за свой стол. Кабинет отдела кадров завода «Гидромаш» всегда казался мне личной крепостью. Тут пахло старым нагретым пластиком, свежей типографской краской и едва уловимой лавандой из освежителя, который принесла моя напарница Лидия.
Лидия уже сидела за компьютером. Она сперва посмотрела на мою голую шею, потом внимательно вгляделась в лицо.
— Алина, что с тобой? Ты белая как стена. И где твой платок? Ты же без него почти не ходишь.
— Сдуло ветром, — ответила я и стала доставать из сумки телефон, пропуск и тюбик крема для рук.
Пальцы слушались плохо. Я дважды промахнулась мимо ладони, прежде чем выдавила жирную каплю крема. Тамара Викторовна всегда безошибочно находила самое больное место. Она была уверена, что наш брак с Игорем — ее личный деловой проект, а я в нем всего лишь временная сотрудница, принятая с испытательным сроком и под большим сомнением.
Игорь вообще-то умел быть хорошим мужем. До тех пор, пока разговор не касался его матери. Тамара Викторовна числилась у нас на заводе получателем так называемой корпоративной ренты. Это была специальная выплата для «золотого фонда» предприятия — бывших работников с тридцатилетним стажем, у которых нет дополнительных источников дохода. Пятнадцать тысяч гривен ежемесячно и квартальные премиальные надбавки. Сумма не огромная, но для нее это значило куда больше денег. Это был статус.
Год назад, когда я только перешла в отдел кадров, мне случайно попалось ее личное дело в базе. В карточке стояла короткая отметка: «Обязательство о неведении предпринимательской деятельности». Само по себе ничего страшного. Но я уже знала, что Тамара Викторовна полгода назад оформила на свою сестру ФОП для сдачи в аренду двух квартир, а деньги получала на личную карту под видом «дарения», чтобы не привлекать внимания. Формально — мутная территория. Но для нашего заводского фонда «Забота» любой доход сверх пенсии становился основанием отменить ренту.
Тогда я ничего не сказала. Более того, сама подшила в папку свежую выписку, которую она принесла, сделав вид, что не замечаю «технической ошибки» в справке. Я хотела только одного — тишины в семье. Хотела, чтобы Игорь не метался между мной и матерью.
Я открыла кадровую базу и ввела фамилию: Савельева Тамара Викторовна.
Монитор коротко мигнул синим светом. На экране появилась строка: «Статус: активен. Выплата назначена на 10 число».
Сегодня было восьмое.
— Лидия, — позвала я, даже не оборачиваясь. — А проверка из фонда «Забота» у нас когда начинается?
— Завтра, — Лидия зевнула и зашуршала пакетом с сушками. — Наталья Сергеевна сказала, будут поднимать всех рентников за последние три года. А что случилось?
— Ничего особенного. Смотрю, все ли документы загружены.
Я не отрывала взгляда от строки «Справка о доходах». В системе она значилась подтвержденной лично мной. Рядом светился маленький зеленый значок моей электронной подписи. Если завтра аудитор откроет эту карточку и сверит данные с налоговым реестром, куда теперь все подтягивается автоматически, несостыковка всплывет мгновенно. И тогда полетят головы. Моя — первой.
Я навела курсор на значок «История изменений» и нажала.
Она назвала меня жалкой. Сорвала с меня шарф в холле. И всерьез решила, что я до конца жизни буду прикрывать ее махинации.
— Алина Михайловна, к вам Игорь пришел, — в дверях появился Кирилл, тот самый айтишник из холла. Он улыбнулся виновато, явно все еще чувствуя себя неловко после утренней сцены.
Игорь вошел быстро и сразу прикрыл за собой дверь. Вид у него был взъерошенный, будто он бежал сюда по лестнице: галстук съехал набок, волосы растрепались. В руке он держал мой шарф. Синий шелк выглядел измятым и жалким.
— Алина, ну зачем вы так с мамой? — он положил шарф на край моего стола. — Она приехала вся в слезах и говорит, что ты набросилась на нее.