Смотреть на него было почти невыносимо.
— Спасибо, — едва слышно произнесла Оксана.
Олег опустился на край кровати, стянул носки и, избегая её взгляда, буркнул:
— В целом всё прошло… не так, как я рассчитывал. Но ладно. Гости остались довольны.
— Олег, — её голос дрогнул, — мне действительно было очень плохо. Температура поднималась почти до сорока. Я физически не могла встать.
Он равнодушно повёл плечом.
— Но я же смог. Всё устроил. Даже Тетяне пришлось звонить, просить помочь. Неловко вышло перед людьми. Мой день рождения, а жена даже…
— Даже что? — Оксана резко села, чувствуя, как за целый день сдерживаемое напряжение превращается в глухую ярость. — Даже не смогла заранее спланировать, когда ей заболеть? Я что, механизм? Олег, посмотри на меня! Мне плохо! Мне нужна была твоя поддержка, а ты обиделся, потому что я не испекла тебе этот несчастный торт!
Её слова оборвались приступом кашля — сильным, надрывным. Она согнулась, задыхаясь. Олег помрачнел, щёки его налились красным.
— Хватит устраивать драму, — раздражённо сказал он. — Не надо кричать. Я всё объяснил. Ты меня подвела. В такой день. Я имею право расстроиться.
— Право расстроиться? — тихо переспросила она, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — А у меня есть право на заботу? На то, чтобы муж остался рядом, когда мне плохо? Чтобы принёс лекарства, измерил температуру, просто спросил, как я?
— Ты взрослая, — сухо отрезал он, ложась на свою сторону и отворачиваясь к стене. — Могла и сама о себе позаботиться.
Оксана смотрела на его спину, широкую, неподвижную, и чувствовала, как внутри что‑то ломается. Будто рушится нечто важное, на чём держалась их жизнь.
Она вдруг ясно поняла: для него она — удобная функция. Пока всё работает — он доволен. Стоит системе дать сбой — и вместо мужа рядом оказывается холодный, обиженный посторонний человек.
Оксана отвернулась к стене. Ночь тянулась бесконечно. Сон был рваным, тяжёлым, с жаром и ознобом, с приступами кашля. Олег ни разу не повернулся к ней. Не спросил, не нужна ли вода. Не поинтересовался, стоит ли вызвать врача.
Утром её разбудила дрожь — тело буквально колотило. Температура снова подскочила.
С трудом приподнявшись, она увидела, что кровать рядом пуста и аккуратно заправлена — почти по-гостиничному. На прикроватной тумбочке лежал листок.
«Ушёл по делам. Буду вечером. Если проголодаешься — в холодильнике салаты со вчера. Олег».
Ни слова о её самочувствии. Ни намёка на беспокойство. Только сухая инструкция, где найти еду — ту самую, которой он вчера гордился.
Оксана взяла телефон. Десяток пропущенных от Тетяны и длинная цепочка сообщений. Она нажала вызов.
— Оксана! Господи, я уже собиралась к тебе ехать! — затараторила Тетяна. — Как ты? Что вчера было? Как он себя вёл?
— Тань… — её голос звучал глухо и устало. — Ты можешь заехать в аптеку? Похоже на грипп. И, пожалуйста, вызови врача на дом. Я плохо соображаю.
— Конечно, сейчас же! А Олег где?
— Ушёл по делам, — ровно ответила она. — Оставил мне салаты.
На том конце повисла пауза, тяжёлая и звенящая.
— Он вообще в своём уме? — взорвалась Тетяна. — Ты с температурой одна, а он где‑то ходит? Да я ему сейчас позвоню!
— Не надо, — тихо попросила Оксана. — Просто приезжай. Мне нужно поговорить.
Через час Тетяна уже была у них. Привезла целый пакет лекарств, термос с куриным бульоном, фрукты — и ярость, которую едва сдерживала.
Оксана встретила её в том же халате, бледная, с влажной от пота подушкой и потухшим взглядом.
Тетяна измерила давление, дала таблетки, позвонила врачу. Тот приехал через час, подтвердил грипп, выписал больничный и строгий постельный режим минимум на неделю.
Когда дверь за доктором закрылась, Тетяна придвинула стул ближе к кровати.
— Рассказывай, — сказала она спокойно.
И Оксана рассказала всё: утро с горьким чаем, фразу «могла бы потерпеть», гостей, ощущение, будто она прислуга в собственном доме, ночной разговор и записку на тумбочке.
Тетяна слушала молча, лишь иногда сжимая кулаки.
— Оксана… — наконец произнесла она. — Это не лечится таблетками. Болезнь — не грипп. Болезнь — в том, что ты ему нужна только удобной. Пока варишь, убираешь, создаёшь уют — всё прекрасно. Как только становишься слабой — тебя будто не существует.
— Я всю ночь об этом думала, — прошептала Оксана. — Пыталась вспомнить, когда он в последний раз обнял меня просто так. Когда интересовался моим днём. Когда предлагал что‑то, что хочу я.
— И?
— Не помню…
Эти слова прозвучали тише шёпота, но страшнее любого крика.
Они сидели молча. Тетяна гладила её по руке.
— Что дальше? — спросила она.
— Не знаю. Я его люблю… но так жить не могу. Нельзя обижаться на человека за то, что он заболел.
— Это не обида. Это эгоизм, — твёрдо сказала Тетяна. — Поправляйся. А потом — серьёзный разговор. Без слёз, без истерик. Спокойно и по‑взрослому.
— А если он ничего не поймёт?
— Тогда ты получишь честный ответ. И придётся решить — готова ли ты жить с человеком, который не видит в тебе живого человека.
— Или… — тихо повторила Оксана.
Вечером Олег вернулся и обнаружил на кухне Тетяну. Она пила чай. Оксана спала в спальне после лекарства.
— Привет, — сухо бросил он. — Она спит?
— Спит. Температура снизилась. Врач был. Грипп. Неделя постельного режима как минимум.
— Врач? Зачем? Я бы сам…
— Сам — что? — резко перебила Тетяна, глядя ему прямо в глаза. — Оставил бы ещё одну записку? Олег, я не твоя подруга. Я на стороне Оксаны. И скажу прямо: вчера ты повёл себя отвратительно. Она лежала с высокой температурой, а ты считал, что тебя обидели.
Он побледнел, но попытался сохранить спокойствие.
— Это наше дело.
— С того момента, как моя подруга плачет мне в трубку, это уже не только ваше дело, — Тетяна поднялась. — Ты…