— По обоим. И дополнительно подготовьте иск о взыскании четырёхсот восьмидесяти тысяч гривен с Тараса. У меня на руках расписки, а банковские переводы можно подтвердить выписками. Завтра всё привезу.
Дмитро Сергеевич тяжело вздохнул.
— Оксана Михайловна… Тетяне Петровне ведь семьдесят восемь. Может, всё‑таки по‑человечески?..
Я ответила без тени раздражения:
— Дмитро, двадцать восемь лет назад эта «пожилая женщина» демонстративно вылила в раковину три литра моего борща, заявив, что я «не из их круга». А вчера она же притащила сына сверлить мою дверь. Я вела себя по‑человечески почти три десятилетия. Достаточно.
В трубке повисла пауза.
— Понял вас. Жду завтра.
Я отключилась и некоторое время просто стояла посреди комнаты. За окном сгущались сумерки — ноябрь не щадит световой день. Внизу, возле подъезда, залаяла собака. Я налила себе ещё кофе — третью кружку за день. Давление потом, конечно, напомнит о себе, но сейчас мне было не до этого.
Позвонила Ольга.
— Ну что? — спросила она без предисловий.
— Подаю заявление. И гражданский иск тоже.
— Правильно. Только будь готова к буре, Оксана.
— К какой ещё буре?
— Родня всполошится. Начнут давить на жалость, обвинять, что старуху под суд подвела, что брата покойного мужа без копейки оставляешь. Выдержишь?
Я посмотрела на искорёженную дверь, которую предстояло заменить, на пустую квартиру, где ключ теперь был только у меня, и на фотографию Олега — он смеялся, щурясь от яркого солнца.
— Выдержу. Я к этому двадцать восемь лет шла.
Прошло два месяца.
Тетяна Петровна «слегла с давлением» у Юлии — первой жены Тараса. Той самой, которую когда‑то свекровь выжила из дома скандалами и оскорблениями. Теперь Юлия её терпела — холодно, с поджатыми губами, тщательно записывая расходы в блокнот. Через знакомых я узнала, что она уже подсчитала, во сколько ей обходится содержание бывшей свекрови в сутки, и с нетерпением ждёт, когда та съедет. Только вот съезжать некуда. К Тарасу мать вернуться не может — он боится, что его нынешняя жена выставит за дверь уже его самого.
По факту попытки незаконного проникновения открыто уголовное производство. Следствие идёт. С учётом возраста Тетяне Петровне, скорее всего, назначат условное наказание или штраф — тысяч пятьдесят гривен, не больше. Но протокол составлен. Видео с домофона приобщено. Соседка с пятого этажа дала показания: она видела всё и отчётливо слышала, как меня называли «приблудой». Слесарь, который приходил в первый раз, тоже написал объяснение — подробно указал, какую сумму ему обещала свекровь за вскрытие двери.
Тарас теперь ходит на работу через служебный вход — ждёт визита исполнителей. Заседание по моему иску назначено на январь. Расписки, банковские выписки, скриншоты переписок — всё разложено по папкам, прошито и пронумеровано в трёх экземплярах. Перспектив у него нет, и, уверена, адвокат уже это озвучил. Из его зарплаты охранника в торговом центре будут удерживать половину дохода до полного погашения долга. Я подсчитала — лет восемь минимум.
«Родственники» активизировались. Двоюродные, троюродные, какие‑то тётушки из Львова, которых я за двадцать восемь лет ни разу не видела, звонят с одинаковыми словами: «Оксана, как ты можешь, бабушка старая, пожалей, она мать‑героиня». Я отвечаю коротко: «Я терпела двадцать восемь лет. Хватит» — и кладу трубку. Номера блокирую сразу.
Племянница Олега написала в мессенджере: «Тётя Оксана, вы бессердечная. Дядя Олег бы этого не одобрил».
Я не стала вступать в переписку. Вечером достала из шкафа коробку со старыми письмами. В девяностых, когда мы только начинали встречаться, Олег писал мне из армии. В одном из писем я нашла строки: «Оксана, ты сильная, почти железная. За это и люблю. Никогда не позволяй родителям обращаться с тобой так, как они привыкли. Слышишь?»
Теперь слышу, Олег. По‑настоящему слышу.
Дверь я поставила новую — бронированную, с тремя замками и видеоглазком. Обошлась она в сто двенадцать тысяч гривен. Я аккуратно записала в тетрадь: «Долг родственников + новая дверь = 614 000». С Тараса будет взыскано всё до копейки.
Я начала спать до восьми утра. Без снотворного. Впервые за последние три года.
А свекровь рассказывает всем, что я «отравила Олега» и «добиваю его мать». Соседки у подъезда перешёптываются. Племянница больше не пишет. Какая‑то дальняя родственница из Львова прислала сообщение: «Гори в аду».
И знаете что? Мне действительно всё равно.
Я перегнула палку с этой старой женщиной и её взрослым, но беспомощным сыном? Или всё‑таки поступила правильно, когда после двадцати восьми лет молчания нажала кнопку записи и вызвала участкового?