В трубке ответил тот самый спокойный голос — Дмитро Сергеевич.
— Дмитро, под моей дверью двое. Пытаются высверлить замок. Одна из них — моя свекровь, ей семьдесят восемь. Я сейчас на даче, всё фиксирую на видео. Можете направить экипаж?
— Понял вас, Оксана Михайловна. Выезжаем.
Полицейские прибыли минут через сорок. За это время приглашённый мастер успел изуродовать замок почти наполовину. Тетяна Петровна стояла рядом, как прораб на стройке, и раздавала указания. Их задержали прямо на площадке. Слесарь особо не упирался — сразу пояснил, что его наняла «хозяйка квартиры», которая якобы потеряла ключи.
Свекровь доставили в отделение. Продержали около двух часов и отпустили под обязательство явки — возраст, давление и прочие «смягчающие». Но протокол оформили как положено.
Вечером я вернулась в город. Поднялась к себе и увидела дверь с зияющей дырой посередине. Замок был безнадёжно испорчен. Я снова вызвала мастера — на этот раз установила усиленную накладку и дополнительный замок сверху. Двадцать две тысячи гривен. В блокноте аккуратно вывела: «Долг свекрови и Тараса + новые замки = 502 000 грн».
И стала ждать. Я понимала: это только начало.
Спустя месяц раздался звонок. Тарас. Первый раз за полгода. Голос — мягкий, заискивающий.
— Оксана, прости меня. Мама совсем плоха, давление скачет. Она не в себе. Может, зайдёшь к ней, поговорите по-человечески?
— Верни четыреста восемьдесят тысяч, — ответила я спокойно.
— Ты же понимаешь, у меня нет таких денег…
— Тогда обсуждать нечего.
— Оксана, я прошу по‑человечески!
— Я шесть лет прошу по‑человечески. Ты не вернул ни гривны.
Он отключился.
А ещё через неделю случилось то, к чему я готовилась.
Я стояла у плиты, заваривала кофе, когда услышала на лестнице тяжёлые шаги. Двое. Шаркающую походку Тетяны Петровны я узнала сразу — она всегда двигалась так, будто ноги тянули её вниз. Следом — грузные мужские шаги. И её голос, громкий, без всякого стеснения:
— Ломай, Тарас. Ты здесь хозяин, а не эта приживалка.
Я бесшумно прошла в коридор, включила телефон, открыла приложение записи. Камера показывала Тараса с фомкой в руках и свекровь с пакетом, из которого что‑то звякало. Приглядевшись, я поняла: отвёртки, небольшой ломик. Подготовились основательно.
Тарас вставил фомку между дверью и косяком. Дверь оставалась старая — та самая, с заменённым замком после прошлого случая. Бронированную я намеренно не ставила. Мне нужно было, чтобы они попробовали войти.
— Мам, тут ещё один замок…
— Дави сильнее! Это мой дом! Сын привёз её из Киева — значит, и квартира моя!
Я отошла на кухню и набрала Дмитро.
— Они снова здесь. Тарас с фомкой, она командует. Я записываю.
— Двенадцать минут. Не открывайте дверь.
— И не собиралась.
Восемь минут они уродовали мою дверь. Восемь минут я стояла с чашкой остывающего кофе и слушала треск дерева. Я ожидала страха, паники, но внутри было пусто и спокойно. Будто из меня вырезали опухоль длиной в двадцать восемь лет — и зашили аккуратно, без боли.
На девятой минуте раздались голоса:
— Отойдите от двери. Руки вверх. Инструменты на пол.
Тетяна Петровна закричала:
— Это жильё моего сына! Я имею право!
— Документы предъявите позже. Сейчас — руки.
Я открыла дверь изнутри. Спокойно. В халате. С чашкой в руке.
Свекровь увидела меня — и побледнела. В её глазах мелькнуло понимание: я никуда не уезжала. Я ждала. И всё это время фиксировала каждое их движение.
— Ты… специально… — прошептала она.
— Добрый день, Тетяна Петровна, — сказала я ровно. — Проходите. Только, пожалуйста, аккуратно — ковры светлые.
Тарас разрыдался прямо на площадке. Сорокадевятилетний мужчина стоял перед полицейскими, перед собственной матерью, перед соседкой с пятого этажа, которая высунулась посмотреть, — и плакал, размазывая слёзы по лицу.
Я закрыла за ними дверь.
И впервые за три года в квартире воцарилась настоящая тишина.
Через час перезвонил Дмитро Сергеевич.
— Оксана Михайловна, будете писать заявление?
— Да.
— На обоих? И на мать, и на сына?
Я выдержала паузу ровно две секунды.