— Ломайте, Тарас. Здесь хозяин — сын, а не эта пришлая.
Голос свекрови прорезал тишину через дверь, и я застыла посреди кухни, с кружкой в ладони. Кофе выплеснулся и обжёг запястье, тёмное пятно расползлось по халату, но я даже не вздрогнула. Двадцать восемь лет я слышала эти интонации. Двадцать восемь лет мне внушали, что я «не из их круга», «не пара Олегу», «понаехавшая из Киева».
И вот теперь этим же тоном распоряжались вскрывать мою квартиру.
Я аккуратно поставила чашку на столешницу и бесшумно подошла к прихожей. За дверью тяжело дышал Тарас — младший брат моего покойного мужа. Тот самый Тарас, которому за шесть лет я «временно одолжила» четыреста восемьдесят тысяч. Деньги, которые он обещал вернуть «буквально завтра, Оксаночка, ну максимум через неделю».
— Мам, а вдруг она дома? — неуверенно пробормотал он.
— Да нет её. С утра звонила — трубку не берёт. На свою дачу укатила, бессовестная. Самый подходящий момент.
Я вдруг улыбнулась. По-настоящему, широко — так, что свело скулы. Впервые за три года после смерти Олега. Телефон с шести утра лежал у меня в кармане на беззвучном режиме. Я специально не отвечала.
Я готовилась к этому дню ровно шесть месяцев.
А если по-честному, всё началось гораздо раньше — с кастрюли борща. Летом две тысячи третьего. Я тогда была на седьмом месяце беременности, стояла у плиты почти три часа, старалась. Тетяна Петровна зашла на кухню, приподняла крышку, поморщилась и вынесла приговор:
— Свекольная водица. Мой сын такое есть не станет.
И вылила всё в раковину. Три литра. Олег промолчал. Я тоже. Решила: пожилой человек, другие взгляды, перетерплю. Нервы дороже.
Терпела я двадцать восемь лет.
За это время я услышала о себе всё: что я «чересчур холодная», что у меня «пустая порода» (хотя я родила дочь, но дочь, по словам свекрови, «не их крови»), что я карьеристка и слишком гордая. Я работала в юридическом отделе крупного предприятия, постоянно ездила в командировки, и именно из моих премий в две тысячи пятом мы купили эту квартиру. Сто двенадцать квадратных метров, две лоджии, вид на парк. По нынешним ценам — около одиннадцати миллионов.
Олег не раз говорил матери:
— Мам, это Оксана заработала. На мою зарплату школьного физрука мы бы максимум однушку потянули.
Тетяна Петровна молча кивала, губы сжимались в нитку. А через несколько минут начинала заново:
— Олежек, ты глава семьи. На тебе всё держится.
Три года назад Олег умер. Утром поднялся, дошёл до ванной — и всё. Сердце. Я сама вызвала скорую, сама поехала в больницу, сама оформляла документы. Свекровь появилась уже на похоронах и первым делом спросила:
— Оксана, ключи от квартиры Олега где? Дай мне комплект, буду заходить, цветы поливать.
Цветов у меня сроду не водилось — аллергия. Но я отдала ключи. От отчаяния, от усталости, от многолетней привычки уступать. Это была моя самая большая ошибка.
Полгода назад, вернувшись с работы (я полностью на пенсию не ушла, консультирую частным образом), я обнаружила в прихожей чужие ботинки сорок пятого размера и мужские тапки. На кухне, за моим столом, сидели Тетяна Петровна и Тарас. Пили чай из моих чашек. Перед ними лежала раскрытая папка с моими документами — та самая, с надписью «КВАРТИРА».
— Оксана, как хорошо, что ты пришла, — свекровь даже не поднялась. — Мы тут обсудили. Тарасу жить негде, Юлия его выставила, ребёнок маленький. Решили, что он временно пропишется у тебя. Лет на пять, может, на десять.
Я медленно сняла пальто, аккуратно повесила его на крючок.
— Тетяна Петровна, кто дал вам право входить без меня?
— У меня есть ключи. Забыла? — она усмехнулась. — Я здесь не посторонняя. Это мой сын покупал квартиру.
— Деньги вносила я. Полностью.
— Ой, не начинай. Олег был добытчиком. Без него ты бы…
Я подошла к столу. Спокойно, без резких движений, сложила бумаги в аккуратную стопку. Папку «КВАРТИРА» закрыла и прижала к себе. Из сумки достала тонкую синюю папку — последние два месяца я носила её повсюду, предчувствовала, что понадобится. Внутри лежали двадцать три расписки. Все написаны рукой Тараса на вырванных из школьной тетради листках — той самой, что принадлежала моей дочери. И банковские выписки о переводах — я распечатывала их каждые полгода. Профессиональная привычка юриста — всё фиксировать.
Тетяна Петровна внимательно следила за каждым моим движением. Она ещё не осознавала, к чему всё идёт, но тревога уже мелькнула в её глазах. Лицо побледнело, стало серым, как старая газета.