Андрей стал внимательнее прислушиваться к матери.
Андрей стал реже шутить.
Андрей стал как-то… сдуваться. И это был только первый слой войны. Второй слой пришёл неожиданно.
Поздний вечер. Андрей в душе. Телефон на столе мигнул — сообщение. Марина не заглядывала в чужие переписки. Но имя отправителя было крупным, уведомление всплыло полностью. «Андрюша, ты узнай у неё, почему она вечером выходила в подъезд? Мужики видели — она с кем-то разговаривала. Не нравится мне это.» Марина замерла.
Она действительно выходила в подъезд — вынести мусор.
Но теперь свекровь делала из этого историю.
И когда Андрей вышел из ванной, первое, что он спросил: — С кем ты сегодня говорила у подъезда? Марина открыла рот — и в этот момент будто услышала хруст.
Хруст того, что окончательно ломается. Она медленно повернулась к нему. — Андрей… ты правда думаешь, что я…
И вот тогда Марина впервые за три года почувствовала, что осталась одна — полностью.
И всё бы закончилось тихой капитуляцией. Если бы Тамара Сергеевна не перешла последнюю грань.
И очень скоро началась финальная фаза войны. Та, где уже не будет возможности отступить. Точка невозврата На третий месяц войны Марина проснулась от того, что в квартире стояла тревожная тишина. Не просто тишина — неправильная. Как будто в доме исчез воздух. Она вышла в коридор и сразу заметила: Андрея нет. Ни ботинок, ни пальто, ни его привычного запаха «кофе + дорога + офис». Телефон молчал.
А на кухне — записка. Короткая, как отрывок плохого сценария: «У мамы. Надо обсудить серьёзно. Не жди». Марина перечитала дважды.
Прикоснулась пальцем к бумаге — сухо, хрупко.
И поняла: начинается финал. Тамара Сергеевна позвонила ровно в 9:00.
Без паузы. — Мариночка, ты вещички собрала? Или помочь? Марина оперлась на подоконник и посмотрела на улицу: двор ещё спал, машины стояли под снегом, люди спешили на работу. Такой спокойный, нормальный мир — и такой ложью он казался сейчас. — Что вы имеете в виду? — спросила она, даже не повышая голос. — Твой муж принял решение, — заявила свекровь так, будто оглашала приговор на приёме у нотариуса. — Он хочет взять паузу. А значит, тебе нужно освободить ему пространство. Поживёшь у своей матери… где там твоя деревня… месяцок. А там видно будет. Марина закрыла глаза. — Андрей сам это сказал?
— Он мужчина. Ему тяжело это говорить. А я помогла. — В голосе свекрови прозвучала победная дрожь. — Не переживай, потом, может, вернёшься. Если исправишься, конечно. Марина рассмеялась — тихо, почти беззвучно, так, что этот смех был страшнее крика. — Исправиться? — повторила она. — А в чём моя вина, напомните? Тамара Сергеевна обиделась моментально: — Вина в том, что ты ему не пара. Марина положила трубку. Не кинула.
Не кричала. Она просто положила телефон рядом, отдышалась… и начала собирать вещи — не свои а Андрея. Он вернулся вечером. Уставший. Серый. С глазами, в которых застрял тот самый вечный внутренний мальчик, который боялся своей матери больше всего на свете. Он увидел чемодан у дверей и замер. — Что это? — спросил он. — Это твои вещи. И немного твоего будущего. Возьми, — Марина протянула ручку чемодана. — Марин… погоди… давай без экстремизма… Она стояла спокойно, как врач, который говорит диагноз, от которого уже нет смысла бежать. — Андрей, правда. Возьми. Он осторожно коснулся чемодана, словно боялся, что тот взорвётся. — Ты… уезжаешь? — Нет, — Марина посмотрела ему прямо в глаза. — Ты. — Я? — он растерялся, будто никогда не слышал такого слова. — Но… это ж наша квартира… — Да. Наш дом. Который ты позволил твоей матери превратить в поле брани. Поэтому сегодня уходит тот, кто открыл двери врагу. Андрей сглотнул. Пальцы дрогнули. — Марин… Ты же понимаешь… маму не переделать… — Меня тоже, Андрей, — сказала она тихо. — Я не буду жить там, где мной управляют звонком. Я не буду рядом с мужчиной, который спрашивает у матери, стоит ли доверять собственной жене. И я не останусь в доме, где каждое слово проходит цензуру Тамары Сергеевны. Он пытался что-то сказать, но слова таяли у него в горле.
Он опустился на стул — сломанный, раздавленный, маленький. — Ты меня выгоняешь? — прошептал он. — Нет. Ты сам ушёл три месяца назад, когда впервые поверил ей, а не мне. Я просто закрываю дверь за человеком, который ушёл. Он взял чемодан.
Постоял у порога, будто надеялся, что она остановит его последней фразой, криком, слабостью. Но Марина не остановила. Она закрыла дверь.
И впервые за много недель почувствовала тишину — правильную, не давящую. Но это было только начало. Потому что через два дня Тамара Сергеевна нанесла ответный удар. И удар был настолько грязным, что даже Марина, привыкшая ко всему, замерла. «Ты! Загубила судьбу мальчика. Но ничего — я отсужу сына обратно. Андрей вернётся. Ты никто.» Сообщение не имело ни единого пункта реальности.