Он улыбнулся — искренне, пожелтевшими от времени глазами. — Вот и хорошо. Значит, кому-то вы всё ещё нужны. Когда вечером Ира написала матери сообщение:
«Ты пожалеешь. Ты не понимаешь, что делаешь».
Валентина прочитала его.
Просто закрыла чат и выключила телефон. Она впервые за долгое время уснула спокойно. Утро началось со странной тишины. Пансионат всегда жил звуками: кашлями, шагами, тихими разговорами, скрипами кроватей. Но сегодня — как будто сам воздух замер.
Валентина собирала вещи в маленький чемодан — всё её имущество: пара платьев, фотоальбом, лекарства, несколько книг. Когда собираешься уезжать, вдруг понимаешь, как мало тебе принадлежит. Саша ждал её внизу, оформляя документы. Он держал всё в руках уверенно, без сомнений, будто всю жизнь только этим и занимался — забирал тех, кого бросили другие. Но именно в эту тишину ворвалась Ира. Она появилась на пороге пансионата, не постучав, — влетела, как буря. Щёки вспыхнули от злости, пальцы сжимались в кулаки. Видно было, что она не спала ночь — глаза покрасневшие, нервные. — Где мама?! — сорвалось с её губ.
Администратор попыталась ей что-то сказать, но Ира уже шагала по коридору, толкая дверь за дверью. Она нашла Валентину у выхода — в пальто, с чемоданом. Готовую уйти. — Ты что творишь?! — Ира схватила мать за запястье. — Ты что, решила меня выставить виноватой? Ты решила сделать вид, что я тебя бросила?! — Ира… — В голосе Валентины не было ни злости, ни страха. Только усталость. — Мне не нужно ничего изображать. Всё и так видно. Ирина резко отпустила руку. — Значит, вот как? Один звонок этого… — она кивнула на Сашу, — и ты решила разрушить всё, что мы строили? Саша шагнул ближе. — Ты ничего не строила, Ира. Ты брала. Это разные глаголы. — Заткнись! Её крик эхом отозвался в коридоре. Двое санитаров выглянули из-за угла, старик с ходунками остановился посреди холла. Ира дышала тяжело, нервно, как человек, которого впервые в жизни вывели на чистую воду. — Мам, скажи ему! — она снова обернулась к Валентине. — Скажи ему, что ты никуда не поедешь! Ты же понимаешь, что там, у него, ты будешь чужой! Ты мне нужна! Ты что вообще делаешь?! Слова «ты мне нужна» прозвучали холоднее, чем приказ. Валентина подняла взгляд.
И впервые сказала то, что держала в себе годами: — Нужна… когда? Когда квартиру оформлять? Когда пенсию переводить? Когда ремонт делать? Когда ключи отдать? Когда «приподнять» твою новую жизнь? Ира побледнела. — Мам… я просто хотела, чтобы тебе было спокойно… — Так спокойно, что замки меняли? — вмешался Саша. — Так спокойно, что неизвестные мужики ковыряли её дверь? Так спокойно, что ты сдала собственную мать в пансионат в пятнадцати минутах от её дома? Ира дернулась, как от пощёчины. — Это всё ложь! — выкрикнула она. — Я хотела, как лучше! Она сама согласилась! — Да, согласилась, — тихо сказала Валентина. — Потому что ты умела давить так, что я перестала понимать, где моя воля, а где твоя. Но сейчас я не под давлением. Сейчас я могу говорить. Наступила тишина.
Люди в пансионате слушали. Это было не просто семейное выяснение отношений — это была исповедь, произнесённая вслух впервые. Валентина продолжила: — Я всю жизнь думала, что если быть мягче, терпимее, тише — дети полюбят. А ты просто привыкла, что я не сопротивляюсь. Привыкла, что я — ресурс. Но я больше не ресурс. Саша подошёл ближе, положил руку сестре на плечо. Это был молчаливый акт поддержки — тот, которого она ждала всю жизнь. Ира осела на скамейку. Её дыхание стало рваным. — Значит… ты уезжаешь? — спросила она, и голос впервые сорвался не от злости, а от страха.
— И ты выбираешь его?!
— Я выбираю себя. Эти слова прошли через коридор, как удар током. Ира закрыла лицо руками. Плечи затряслись — то ли от плача, то ли от истерики. Она не умела проигрывать. Не умела признавать вину. Но впервые в жизни её мир треснул. Документы оформили быстро. Саша подписал бумаги, забрал паспорт и медицинскую карту.
На выходе Валентина оглянулась ещё раз. Пансионат больше не казался страшным.
Он стал точкой отсчёта — местом, где она перестала быть «кому-то удобной» и впервые стала человеком, у которого есть право жить так, как она хочет. Снаружи их ждал такси.
Саша помогал нести чемодан. Но неожиданно кто-то тихо позвал: — Валентина Ильинична… Это была та самая старушка с аккуратной косой, которую она утешала ночью. — Не забывайте нас… — сказала женщина. — Вы были здесь недолго, но вы — светлый человек. Нам таких не хватает. Валентина подошла к ней, обняла. — Если смогу — я приеду. А если не смогу — буду помнить. Старушка кивнула и улыбнулась. Мягко. Печально. Слишком мудро для этого места. Когда Валентина с братом вышли за ворота пансионата, воздух показался ей другим. Чище. Свободнее. Саша распахнул перед ней дверцу машины. — Домой? — спросил он.
— Домой, — улыбнулась Валентина. — Только не туда, где меня ждали стены. А туда, где меня ждут люди. Машина медленно покатилась по дороге. Ира стояла у входа.
Она не кричала. Не бежала.
Просто смотрела. Валентина же впервые за много лет почувствовала лёгкость — ту самую, о которой писала Ира в записке.
Только теперь лёгкость была настоящей.
Не от того, что она «не мешает»,
а от того, что её не держат.