На скамейке у подъезда сидела женщина, которую можно было бы принять за обычную пенсионерку — серое пальто, серый платок, аккуратные руки, сложенные поверх большой хозяйственной сумки. Но в её глазах было то, что ломает даже самых крепких людей: тихая, сдержанная надежда, которая держится на честном слове — а честное слово дали те, кто давно разучился его держать. Её звали Валентина Ильинична.
Ей было шестьдесят восемь.
И сегодня её должны были забрать «поехать в гости».
Так сказала дочь. — Мам, посиди пока во дворе, я заеду после работы, — накануне улыбалась Ирина, целуя мать в щёку. — Мы с Сережей хотим тебя отвезти… ну… туда, где тебе будет лучше. Условия шикарные, питание, уход — не сравнить с твоей старой квартирой. Там тебе понравится. «Условия шикарные».
Этой фразой обычно описывают отель, а не место, куда отправляют ненужных стариков. Но Валентина Ильинична молчала. Она видела, как дочь избегает взгляда. Видела тень облегчения у зятя. Понимала всё.
Но не перечила. Не потому что согласна — потому что мать. А матери умеют глотать боль, чтобы не ранить детей. Даже если дети давно выросли, обзавелись ипотекой, нервами и новой, удобной жизнью, в которой маме нет места. Двор жил своей обычной жизнью: где-то хлопнула дверь, где-то ругались школьники, где-то кошка гоняла голубей. Только одна сцена выпадала из общей картины — пожилая женщина сидит на чемодане, как человек, которого кто-то должен забрать, но, кажется, не собирается. Прохожая соседка, Неля, присела рядом. — Валя, ты чего при параде?
— Да… поеду, — улыбнулась Валентина, хотя улыбка далась с усилием.
— К детям. Неля прикусила губу. Она видела в этой улыбке что-то тревожное. — Они тебя куда везут?
— Валя… — Неля накрыла её руку своей. — Ты что-нибудь подписывала?
— Подписывала. Там бумаги какие-то, Ирина принесла. Голос дрогнул всего один раз — на слове «Ирина». Неля поняла всё. По расписанию дочь должна была приехать в четыре.
Солнце село. Когда стрелки перевалили за семь, машина наконец свернула во двор. Ирина вышла первой — красивое пальто, дорогая сумка, уверенная походка. Но в глазах — испуг. Она боялась этой сцены больше, чем мать. Сергей вышел с противоположной стороны машины и даже не попытался сделать вид, что ему стыдно. — Мам, поехали, — сказала Ирина, глядя куда угодно, только не на мать. — Куда? — мягко уточнила Валентина, будто впервые спрашивает. Дочь отвела глаза. Сергей изобразил деловую усталость: — Ну… в пансионат. Это лучшее решение. Ты же понимаешь, мы работаем, дети болеют, времени нет. Там за тобой будут ухаживать, а мы будем приезжать. — Приезжать, — повторила Валентина. Не обвиняя, не упрекая. Просто повторила. Соседки выглядывали из окон, но делали вид, что не смотрят.
Мимо проходил мальчишка с самокатом, остановился, уставился на сцену, побледнел — будто понял раньше взрослых, что тут происходит что-то неправильное. — Мам, пожалуйста, не делай лицо, — прошипела Ирина. — Мне и так тяжело. «Тяжело».
Слово, которое дочь произнесла так, будто у неё забирают не мать, а зарплату. Валентина поднялась с чемодана. Пальто аккуратно пригладила — привычка десятилетиями. Потом посмотрела на своё окно. На цветы, которые поливала каждое утро. На занавески, которые сама шила. На дом, который строила вместе с мужем, пока он был жив. И сказала: — Ладно, поехали. Пансионат стоял на окраине города — красивое здание, чистые дорожки, улыбающийся охранник. Всё выглядело прилично. Но в воздухе была тяжёлая, густая тишина — тишина людей, которых уже не ждут. В холле пахло свежей выпечкой и лекцией о правильном дыхании — там сидели старики, смотрели в телевизор, но глаза у всех были одинаковые: тусклые, потухшие, будто уставшие ждать. Администратор встретила их любезной, натянутой улыбкой: — Валентина Ильинична? Мы вас уже заждались. Комната готова. Проходите, пожалуйста. Дочь всё время смотрела на часы.
Зять притворялся, что читает какую-то инструкцию на стене. Когда Валентина поставила сумку на кровать, Ирина быстро заговорила: — Мам, я завтра приеду. Правда. Если успею. И на выходных тоже. И привезу варенье. И… Валентина подняла руку. — Тихо. Ирина замолчала. — Спасибо, что привезли, — тихо сказала Валентина. — Теперь идите. — Мам…
— Идите, — повторила. Ирина кивнула и пошла к выходу, но донёсшийся голос матери остановил её на пороге. — Ирина.
— Ты не волнуйся. Я не обижена.
Она улыбнулась самой горькой улыбкой на земле.
— Просто у каждого своё семейное воспитание. Моё — ждать. Твоё — сдавать. Ирина закрыла дверь. И заплакала уже только в машине — так, чтобы никто не видел. А ночью, когда коридор погрузился в тишину, Валентина сидела на своей кровати и гладил свою сумку — как будто это не сумка, а вся её жизнь, собранная в один пакет. И вдруг в дверях появился санитар — молодой парень. — Вы новенькая?
— Новенькая… — улыбнулась она.
— Если что нужно, зовите.
— Спасибо, сынок. Потом он вышел, а она подумала: «Сынок… какой же он сынок? Мой сын был бы дома со мной». И вот тут — только тут — по щеке Валентины впервые упала слеза. Не от боли. Не от страха. От того, что никто в мире не спросил её мнения. Ни муж, когда умирал.
Ни дети, когда взрослели.
Ни дочь, когда везла её сюда «отдохнуть». Никто. А ведь она всю жизнь была той, кто спрашивал: