А мать умирала. Три месяца она жила с этим знанием и не говорила ему. Потому что знала — он не приедет просто так, по первому зову. Надо было придумать повод, срочность.
Под утро он забылся тяжелым сном.
Проснулся от запаха жареного лука. Спустился вниз. На кухне мать возилась у плиты — что-то тушила, помешивала. На столе лежали очищенные овощи, зелень.
— Доброе утро. Выспался?
— Нормально. Что готовишь?
— Жаркое. Твое любимое. Помнишь?
Помнил. Она готовила его на каждый праздник — мясо с картошкой, с морковкой и луком, долго томленное в чугунке. Он обожал это в детстве.
— Иди к отцу. Он в огороде. Помоги ему грядки на зиму закрыть.
Андрей вышел. Отец копал землю, окучивал грядки. Работали вместе молча. Только раз отец сказал:
— Она не хотела тебе говорить. Я настоял. Сказал — сын должен знать.
Копали, окучивали, убирали ботву. Работа успокаивала. Руки делали привычные движения, голова отдыхала. Солнце пробилось сквозь облака, стало теплее.
К двум часам мать накрыла на стол. Не на кухне — в комнате, за большим столом. Скатерть белая, посуда праздничная. Жаркое в большом чугунке, салат, соленья, пирог с капустой.
Сели. Мать разложила еду по тарелкам.
— Ну, — сказала она. — Давайте поговорим. По-настоящему. Андрей, расскажи мне про свою жизнь. Не «работа нормально», а правду. Как ты живешь? Счастлив ли ты?
Он жевал, глотал, думал.
— Не знаю, мам. Честно не знаю. Работа есть, деньги есть. Квартира своя. Вроде все как надо. Но… не знаю.
— Нет. Была, расстались полгода назад.
— Она хотела детей, семью. А я… я не готов.
— Почему не готов? Тебе тридцать пять.
— Потому что я не понимаю, зачем. Зачем плодить детей в этом мире? Чтобы они мучились, как мы? Работали всю жизнь, чтобы выжить? Болели, умирали? Какой в этом смысл?
Мать посмотрела на него долго, внимательно.
— Знаешь, о чем я жалею больше всего? Не о том, что умираю. Не о том, что не увижу весны, лета. Я жалею о том, что мы с тобой стали чужими. Когда это случилось, Андрюш? Когда ты перестал быть моим сыном?
— Нет, дай мне договорить. Ты уехал в Москву, и я поняла — потеряла тебя. Ты звонил, приезжал, но это был не ты. Какой-то другой человек. Вежливый, правильный, чужой. Ты стеснялся нас. Стеснялся этого дома, этой жизни. Хотел быть другим.
— Стеснялся. Я видела, как ты смотришь на этот дом. Как торопишься уехать. Как придумываешь отговорки, чтобы не приезжать. Я все видела, Андрей. И молчала. Потому что любила тебя и хотела, чтобы ты был счастлив. Даже если этого счастья нет места для нас.
Отец сидел, опустив голову. Плечи его вздрагивали.
Андрей встал, подошел к окну. За стеклом участок, сарай, соседние дома. Все знакомое, все родное. И такое далекое.
— Прости, — сказал он тихо. — Прости меня, мам.
— За что прощать? За то, что ты вырос? За то, что уехал? Это правильно. Дети должны уходить, строить свою жизнь. Но они не должны забывать, откуда пришли. Кто они. Ты забыл, Андрюш. Ты стал человеком без корней. Без дома. Поэтому ты и несчастлив.