Поминальный обед закончился, и в квартире повисла та тягостная тишина, которая наступает, когда за последним гостем щелкает замок. Пахло воском, ладаном и тяжелым духом «Корвалола». Марина стояла у раковины, смывая жир с тарелок, и прислушивалась к бубнежу телевизора в гостиной. Там, на диване, восседала Элеонора Витальевна. Теперь уже вдова.
Марина ожидала слез или театральной скорби. Все-таки Виктор Иванович прожил с этой женщиной сорок два года. Но свекровь была суха, собранна и смотрела перед собой с каким-то расчетливым прищуром.
Муж Марины, Сергей, сидел рядом с матерью. В свои сорок он выглядел потерянным подростком, готовым на все, лишь бы «мамочка не расстраивалась».
Марина вытерла руки и вошла в комнату. Ей хотелось только одного: лечь и закрыть глаза. Последний месяц в хосписе вымотал ее до предела. Именно она, а не родной сын и не жена, дежурила у койки Виктора Ивановича.
— Марина, присядь, — голос свекрови прозвучал жестко, без старческой дрожи. — Разговор есть. О будущем.
Марина опустилась в кресло напротив.
— Мы с Сережей обсудили, — начала Элеонора Витальевна, поправляя черную повязку на голове. — Отца не вернуть. А живым надо думать о комфорте.
— Я осталась одна в трехкомнатной квартире. Коммуналка растет, пенсия не резиновая. Мне одной там тяжело. А у вас — двушка, и район так себе, окраина.
— И я решила, что нам нужно съехаться. Мою квартиру в центре и вашу продадим. Купим большой загородный дом. Я всегда хотела зимний сад. Будем жить одной дружной семьей.
Марина перевела взгляд на мужа. Сергей старательно разглядывал свои ботинки.
— Элеонора Витальевна, — Марина говорила тихо, но твердо. — Вы, кажется, путаете. Эта квартира — моя добрачная собственность. Я купила ее сама, выплатила ипотеку еще до свадьбы. Это мой дом. И никаких колхозов, продаж или переездов не будет.
Свекровь поджала губы, ее лицо окаменело.
— Вот, значит, какая благодарность? Как за отцом ухаживать — так ты лисой стлалась, в доверие втиралась, а как матери помочь — сразу «мое»? Сережа, ты слышишь? Твоя жена оставляет мать в одиночестве!
— Мам, ну не нагнетай… — пробормотал Сергей. — Марин, может, обсудим? Маме тяжело одной.
— Сергей, у твоей мамы элитная недвижимость. Если ей тяжело — пусть наймет помощницу или разменяет на жилье поменьше с доплатой. Или переезжай к ней сам, раз так переживаешь.
— Хамка! — рявкнула Элеонора Витальевна, отбросив маску приличия. — Змею пригрели! Семья должна быть вместе! Это твой долг!
Разговор перешел в перепалку, но Марина стояла на своем. Свекровь ушла, громко хлопнув дверью и пообещав, что «найдет управу».
Следующие две недели в доме царил холод. Сергей спал в гостиной, демонстративно вздыхал и разговаривал сквозь зубы.
— Ты рушишь семью, — твердил он за ужином. — Мать звонит, жалуется на давление. Она считает, что ты специально ее изводишь, чтобы прибрать к рукам наследство отца.
— Какое наследство, Сережа? — устало спросила Марина. — У Виктора Ивановича из личного была только старая «Нива» и гараж. Квартира и дача записаны на мать. Что я могла хотеть?
— Не знаю. Мама говорит, ты хитрая. Если ты не пойдешь на уступки, я не знаю, как мы будем жить.
Марина смотрела на мужа и видела перед собой чужого человека. Десять лет брака. Казалось, жили нормально. А теперь, стоило случиться беде, с него слетела вся шелуха. Ей было обидно за Виктора Ивановича. Он был единственным в той семье, кто относился к ней по-людски, называл «дочкой» и защищал от нападок жены.
Через три недели Марине позвонил нотариус.
— Марина Алексеевна? Завтра в десять утра жду вас у себя. Речь идет о воле покойного Виктора Ивановича Соколова.