— Бабушка! — Иван вдруг сорвался с места, проскользнул мимо матери и вцепился в Галину Сергеевну обеими руками. — Бабушка приехала!
Наталья заметно напряглась. По лицу было видно: слова уже вертелись у неё на языке, резкие, злые, но она заставила себя их проглотить.
— И зачем вы явились? — наконец произнесла она, не сводя взгляда с брата. — Делить пришли? Или ты, Андрей, решил маму защитить? Ну давай, защищай. У тебя ведь всегда роль правильного сына.
— Наташа, я не за этим.
— А за чем? — она нервно усмехнулась и развела руками, будто показывая всю тесную прихожую, старые обои, детскую обувь у порога. — Полюбуйся, раз пришёл. Двое детей, муж сбежал к молодой, я пашу с утра до вечера за кассой. А ты живёшь себе в нормальной квартире, рядом умная жена-психолог. Тебя мама всю жизнь берегла, всё тебе доставалось легко, а мне — только нравоучения. «Бери пример с Андрея», «Андрей бы так не сделал», «Андрей молодец». Ты хоть представляешь, как меня от этого выворачивало?
Мальчики замерли. Иван посмотрел на взрослых, потом молча взял Егора за ладонь и увёл его в комнату, тихо прикрыв за собой дверь.
Андрей сделал шаг вперёд. Голос у него был спокойный, но в нём слышалась твёрдость.
— Ты многого не знаешь, Наташа. Мою свадьбу оплачивала не мама. Помогли родители Юлии. Квартира, в которой мы живём, тоже не мамина — она досталась Юлии от бабушки. Мама мне денег не давала. Не потому, что не хотела, а потому что я не брал. С шестнадцати лет я подрабатывал на стройках, таскал мешки, разгружал машины. Чтобы ей было хоть немного легче. Чтобы вам с ней хватало.
Наталья растерянно моргнула, будто не сразу поняла смысл услышанного.
— Нет, — выдохнула она. — Это неправда.
— Правда. Мам, скажи ей.
Галина Сергеевна, до этого молчавшая, вышла чуть вперёд. Лицо у неё стало почти серым от волнения, но спину она держала прямо.
— Правда, доченька, — сказала она тихо. — Я молчала, потому что Андрей сам просил. Он не хотел, чтобы ты потом мучилась чувством вины. Думал, так будет лучше. А получилось, что только хуже сделали.
Наталья словно лишилась сил. Она отступила к стене, прислонилась к ней спиной и медленно опустилась на пол. Села прямо в прихожей, подтянув колени к груди.
— Я ведь была уверена, что ты меня не любишь, — прошептала она. — Всегда думала, что для тебя я какая-то не такая. Неудачная. Вторая после него. А когда Денис ушёл… у меня будто всё внутри оборвалось. Я вообще ничего не соображала, мам. Ту записку я написала ночью, сразу после того, как он забрал свои вещи. А утром ты уехала, и я решила: всё, поехала к Андрею жаловаться. Представила, как вы там сидите вместе и обсуждаете, какая я никчёмная. И от злости совсем озверела. Замок этот поставила не потому, что ты мне была безразлична. Я просто не могла смотреть тебе в глаза. Мне стыдно было. Очень стыдно, понимаешь?
Галина Сергеевна опустилась рядом с ней, прямо на пол, хотя больные колени наверняка тут же дали о себе знать. Она не поморщилась, только осторожно положила ладонь дочери на плечо.
— Понимаю, Наташенька. Ещё как понимаю. Мне самой стыдно. Мы с тобой обе упрямые до глупости. Две гордые дурёхи — вот кто мы.
Наталья всхлипнула первой. Потом Галина Сергеевна притянула её к себе, и они обе расплакались — громко, по-настоящему, уже не пряча слёз и не пытаясь выглядеть сильными.
Юлия стояла рядом с Андреем в узкой прихожей и не вмешивалась. Она только почувствовала, как муж нащупал её пальцы и крепко сжал ладонь.
Через минуту из комнаты осторожно высунулся Егор.
— Мам… вы теперь не ругаетесь?
Наталья, всё ещё плача, неожиданно рассмеялась.
— Не ругаемся, зайчик. Иди сюда.
Потом они все перебрались на кухню. Долго сидели за старым столом, пили чай из бабушкиных чашек и разговаривали — наконец-то нормально. Без крика, без ядовитых фраз, без старых обвинений, которые годами копились внутри.
— Значит, сделаем так, — сказала Галина Сергеевна, когда чай уже почти остыл. В её голосе снова прозвучала привычная командирская интонация, но теперь она не ранила, а скорее успокаивала. — Четырнадцатого к нотариусу мы всё равно поедем. Только не дарственную оформлять будем, а завещание. После меня квартира достанется Наталье и мальчишкам. Андрей, как я понимаю, возражать не станет.
— Не стану, — сразу ответил он.
— А пока я жива, — продолжила Галина Сергеевна, — буду жить у себя. Дома. С дочкой и внуками. Поместимся, если всё по уму расставить. Мальчиков — в маленькую комнату, Наташу — в большую. А мне и на кухне хорошо, я всё равно там половину жизни провожу.
— Мам, ну что ты говоришь, — возмутилась Наталья. — Какая ещё кухня? Большую комнату тебе отдадим.
— Там видно будет, — отмахнулась Галина Сергеевна. — Главное, что не по чужим углам.
К вечеру она начала собираться. Те самые коробки, перевязанные бельевой верёвкой, снова оказались в коридоре. Андрей вышел вниз, чтобы вызвать машину и помочь с вещами.
Галина Сергеевна заглянула в комнату Полины, а через минуту вернулась, держа в руках стеклянную банку из-под огурцов. В мутной воде внутри стоял зелёный черенок с тремя плотными блестящими листиками.
— Это тебе, — сказала она Юлии и протянула банку. — От моего фикуса. Пусть и у тебя свой растёт. Не переживай, он не обиделся. Я с ним поговорила.
Юлия взяла банку обеими руками и вдруг почувствовала, как к горлу подступает ком.
— Спасибо, Галина Сергеевна.
— Это тебе спасибо, — женщина помолчала, потом неловко, будто не привыкла к таким жестам, обняла невестку. — Ты ведь могла меня просто выставить. И была бы права. А ты меня чаем напоила. Из своих красивых чашек, с васильками.
Юлия улыбнулась сквозь подступившие слёзы.
— Я их потом обратно на полку поставлю.
— Поставь, конечно. Я в этих ваших сервизах ничего не понимаю. Это твоё. Твой дом.
Из гостиной выглянула Полина и вопросительно посмотрела на мать. Юлия кивнула: можно. Девочка радостно пискнула и тут же потащила свою подушку обратно в комнату.
Когда за Галиной Сергеевной закрылась дверь, Юлия ещё долго оставалась в коридоре. Без огромного фикуса пространство казалось непривычно свободным, светлым и даже немного пустым.
Она думала о том, сколько лет в этой семье все молчали. Мать не говорила, как ей тяжело. Сын скрывал, как помогал ей. Дочь прятала обиду и тоску по любви. Каждый оберегал собственную гордость, и каждый в итоге оказался один на один со своей болью.
А нужно было всего лишь однажды сесть на кухне и сказать правду.
Юлия поставила банку с черенком на подоконник — туда, куда по утрам падало солнце. Через месяц в воде показались первые белые корешки. А спустя два, уже на Новый год, Галина Сергеевна приехала к ним в гости вместе с Натальей и мальчиками. Всего на один вечер — с вишнёвым пирогом и большой коробкой конфет.
Фикус она больше с собой не привозила.