— Сменить успела? — Юлия невольно зажмурилась, будто от этих слов стало физически больно.
— Да, поставила новый, блестящий, дорогой какой-то. Я сама видела, мастер приходил, возился у двери почти час. А пару дней назад она Галины вещи по коробкам распихала и такси вызвала. Даже фикус их старый еле в салон втиснули. Ты там, Юлечка, с Галиной помягче будь. Она упрямая, гордая, сама не признается, но ей сейчас очень худо.
Юлия поблагодарила тётю Веру, отключила телефон и ещё долго сидела в тишине, не двигаясь. В прихожей темнел тот самый фикус, нелепо большой для их коридора.
И только теперь до неё дошло: свекровь вовсе не пыталась завоевать её квартиру. Она искала, где укрыться.
Вечером Юлия дождалась, пока Полина крепко уснёт, а Андрей уйдёт в ванную. Потом включила чайник, достала с антресоли любимые чашки с васильками и тихонько постучала в дверь комнаты дочери.
— Галина Сергеевна, выйдите, пожалуйста. Давайте чаю выпьем. Мне нужно с вами поговорить.
Свекровь появилась не сразу. Сначала приоткрылась дверь, потом на пороге возникла она сама — напряжённая, настороженная. Взгляд её скользнул по чашкам, по столу, по лицу Юлии, и в глазах мелькнуло выражение загнанного зверька.
— С чего это вдруг такая любезность?
— Я хочу поговорить. Только без Андрея.
Галина Сергеевна присела на самый краешек табурета, словно в любую секунду собиралась подняться и уйти. Юлия разлила чай, подвинула к ней маленькую вазочку с вишнёвым вареньем — тем самым, которое свекровь сварила прошлым летом и привезла им в гостинец.
А потом молча положила на стол конверт.
Свекровь увидела его и будто сразу осела. Лицо потеряло жёсткость, плечи опустились, руки, обычно всё время чем-то занятые, беспомощно легли на колени.
— Ты копалась в моих вещах.
— Нет. Он выпал из кармана. Простите меня. Я не собиралась читать, но прочитала. И ещё я позвонила тёте Вере.
— Вера, — горько усмехнулась Галина Сергеевна. — У неё язык никогда за зубами не держался.
— Она не сплетничает. Она волнуется за вас. И я тоже.
— Ты? — свекровь резко подняла голову. — Ты за меня переживаешь? Я тебе целый месяц жизни не давала. Твои чашки убрала, Полину из её комнаты выжила, Андрея против тебя накручивала. И после этого ты переживаешь?
— Я психолог, Галина Сергеевна. Я понимаю, откуда это взялось.
— Ну и откуда же?
Юлия немного помолчала, осторожно подбирая слова.
— Вы лишились своего дома. А когда у человека забирают место, где он был хозяином, ему начинает казаться, что если он срочно не займёт хоть какой-нибудь угол, то просто исчезнет. Вот вы и заняли мою кухню, мои полки, нашу привычную жизнь. Не потому, что хотели причинить боль. А потому, что вам было страшно.
Галина Сергеевна долго смотрела в чай, не поднимая глаз. Потом её плечи мелко задрожали.
— Родная дочь, — едва слышно сказала она. — Моя родная девочка. Я её на руках таскала, в музыкальную школу водила, выпускное платье ночами дошивала. А она мне сказала: ты, мама, всю жизнь Андрея любила, а меня просто терпела. И знаешь, Юля, что хуже всего?
— Что?
— А вдруг она права.
И тут Галина Сергеевна заплакала. По-настоящему, открыто, впервые за весь этот месяц не отворачиваясь и не пряча лицо ладонями.
— Когда Виктора похоронили, Андрею было двенадцать, Наталье — девять. Я тогда на Андрея всё и переложила, как на взрослого мужчину. Он у меня стал главным, помощником, опорой. А Наталья… она будто всё время оставалась маленькой. Я ей твердить начала: смотри на брата, бери с него пример, Андрей так не делает, Андрей справился бы. Я ведь не хотела её обидеть. Мне казалось, я правильно воспитываю.
— Почему вы Андрею не сказали правду?
— Как? — свекровь беспомощно развела руками. — Сказать сыну, что меня на старости лет из моей же квартиры выставили? Что собственная дочь ультиматумы мне пишет? Мне стыдно, Юля. Так стыдно, что провалиться хочется. Я Наталье по телефону велела никому ничего не говорить. Особенно тебе.
— Почему именно мне?
Галина Сергеевна подняла на неё мокрые глаза.
— Потому что ты в своём доме хозяйка. А я в своём перестала ею быть. Я смотрела на тебя и злилась. Хотя не на тебя, наверное. На себя. Вот и придумала красивую ложь: будто я сама решила подарить квартиру дочери, а к сыну перебралась, потому что так надо, потому что семья. Так хотя бы гордость у меня оставалась.
Юлия протянула руку через стол и накрыла её сухую, холодную ладонь своей. Свекровь не отдёрнула руки.
— Гордость у вас никуда не делась, Галина Сергеевна. Просто сейчас она вам очень мешает.
За спиной тихо скрипнула половица.
Юлия обернулась. В дверях кухни стоял Андрей — с влажными волосами, с полотенцем на плече. По его лицу было ясно: он услышал далеко не последние слова.
— Мам, — глухо произнёс он. — Почему ты мне ничего не сказала?
Галина Сергеевна вздрогнула и отвернулась к окну.
— Андрюша…
— Почему, мам? Я же твой сын. Я бы приехал. Я бы поговорил с Натальей. А ты месяц молчала, по ночам плакала, а я ходил рядом и ничего не замечал. Вообще ничего.
Он сел рядом, обнял мать за плечи. И женщина, которая всю жизнь казалась ему несокрушимой стеной, вдруг прижалась к нему и заплакала уже по-детски, уткнувшись лицом в его плечо.
— Прости меня, сынок. И ты, Юля, прости.
Юлия смотрела на них и думала, что за двенадцать лет брака впервые видит эту семью без привычной брони, без колкостей, без защиты.
— Что дальше? — спросил Андрей, когда мать немного пришла в себя.
— Поедем к Наталье, — твёрдо сказала Юлия. — Завтра. Все вместе.
— Она и на порог нас не пустит, — тихо возразила Галина Сергеевна.
— Пустит, — ответила Юлия. — Квартира всё ещё ваша. Пока ваша.
В субботу утром они стояли перед знакомой дверью на четвёртом этаже. Новый замок сиял хромом и выглядел слишком нарядно на фоне старой облупившейся дерматиновой обивки.
Андрей нажал на звонок. За дверью сразу застучали детские ноги, потом раздался женский голос:
— Кто там?
— Наталья, открой. Это я. С мамой и Юлей.
За дверью повисла долгая пауза. Потом щёлкнул замок.
Наталья стояла в прихожей в растянутой футболке, с небрежно закрученными в пучок волосами. Она заметно осунулась, под глазами лежали тёмные круги. Из-за её спины настороженно выглядывали двое мальчишек — семилетний Егор и десятилетний Иван.