Машина медленно миновала забор и притормозила прямо у калитки.
Татьяна распрямилась, машинально вытерла ладони о штанины. В груди неприятно кольнуло, а сердце будто сорвалось вниз и тяжёлым комком упало куда-то под ложечку.
Сухо хлопнула дверца. Авто развернулось, полоснуло фарами по мокрым доскам калитки и покатило обратно по улице. Возле забора осталась одинокая женская фигура.
Женщина нерешительно взялась за щеколду, приоткрыла калитку и сделала несколько осторожных шагов во двор.
Татьяна стояла под навесом неподвижно, словно приросла к земле. Даже вдохнуть сразу не смогла.
Это была Ольга.
Только от прежней Ольги — той самой бойкой, красивой, самоуверенной девчонки — почти ничего не осталось. На ней висело дешёвое серое пальто, слишком тонкое для такой сырой вечерней прохлады. Лицо осунулось, скулы выступили остро, под карими глазами легли тёмные, проваленные круги. Обесцвеченные волосы тусклыми прядями липли к щекам. В пальцах она сжимала помятый полиэтиленовый пакет.
Перед Татьяной стояла не женщина, вернувшаяся из большого города победительницей, а измученное, прибитое жизнью существо, будто долгое время бродившее под холодным дождём без крыши и защиты.
— Здравствуй, мама, — произнесла Ольга хрипло, с надломом в голосе.
Она остановилась шагах в пяти, не решаясь приблизиться.
Все эти семь лет Татьяна мысленно готовила слова. Представляла, как закричит на неё, как выгонит за ворота, хоть метлой, хоть голыми руками. Думала, какие горькие, беспощадные фразы бросит ей в лицо, чтобы та хоть на миг ощутила малую часть той боли, с которой сама Татьяна осталась одна — с младенцем на руках и пустотой впереди.
Но теперь, глядя на эту измождённую, сломанную женщину, она вдруг не нашла в себе ни злости, ни прежнего огня. Только глухая усталость навалилась на плечи, тяжёлая, как мокрая земля.
— Пришла, значит, — тихо сказала Татьяна. Без крика. Почти без интонации.
— Мам… я… ты пустишь меня?
— Семь лет, Ольга, — Татьяна смотрела прямо на неё. — Семь лет ни весточки. Ни письма, ни звонка. Где же ты там такую жизнь строила, что даже на открытку для матери и ребёнка не нашлось?
Ольга опустила лицо. Узкие плечи её мелко затряслись.
— Не строила я ничего, мама. Не было никакой красивой жизни. Глупая была… Думала, выйду за богатого, всё само станет как в сказке. Уехала с одним… на юг. Он обещал мне всё: деньги, дом, счастье. А потом исчез и оставил долги. Я как могла выбиралась. Полы в магазинах мыла, на базаре стояла, за любую работу хваталась. Возвращаться было стыдно. С пустыми руками — как? Всё думала: вот заработаю, приеду нарядная, с подарками, будто королева… А время уходило. И я всё ниже, всё глубже.
Она подняла глаза, полные слёз.
— Я скучала, мам. Варя… она ведь уже большая? В школу ходит?
Ольга судорожно дёрнула к себе полиэтиленовый пакет.
— Я ей куклу привезла. Красивую.
В эту секунду в доме скрипнула дверь. На крыльцо выбежала Варвара — в одной кофточке, зябко втянув голову в плечи от вечернего холода.
— Мам! — звонко позвала она, глядя на Татьяну. — Мам, а где моя зелёная тетрадь по математике? Я уже всё перерыла!
Это слово застыло в сыром воздухе, будто тяжёлый удар колокола.
Ольга вздрогнула так, словно её хлестнули по лицу. Медленно, почти боясь, она перевела взгляд с Татьяны на Варвару. Девочка заметила незнакомую женщину, смутилась и тут же спряталась за Татьянину спину, выглядывая из-за её синей куртки.
— Она… она тебя мамой зовёт? — едва слышно, одними губами прошептала Ольга.
Лицо её побелело, как мел.