— Я с сыном всё решила! Он здесь хозяин! — взвизгнула Валентина Павловна.
— Хозяин он только наполовину, — ровно ответила Наталья. — Вторая половина принадлежит мне. А я не согласна. Забирайте деньги у Игоря или пусть он сам ищет вам съёмное жильё. Всего доброго.
Она нажала отбой и сунула телефон обратно Сергею в ладонь.
Тот стоял посреди коридора белый как мел, с прерывистым дыханием и растерянным злым взглядом.
— Ты… ты понимаешь, что сейчас сделала?
— Да, — спокойно сказала Наталья. — Обозначила границы.
— Ты мою мать фактически выгнала на улицу!
— Нет. Я всего лишь напомнила ей, что у чужой квартиры есть дверь.
Сергей резко сжал пальцы в кулаки. Наталья видела, как внутри него кипит желание сорваться, накричать, придавить её привычным напором. Но где-то на дне его взгляда мелькало понимание: громкий скандал уже ничего не изменит.
— Значит, слушай сюда, — выдавил он наконец, почти шипя. — Мама завтра всё равно приедет. И останется у нас. Я не дам тебе так с ней разговаривать. Не устраивает — собирай вещи и катись к своей сестре.
Вот и он. Ультиматум. Старый, примитивный приём, когда нормальные доводы закончились. Сергей был уверен, что Наталья дрогнет. Что испугается одиночества, развода, пустой квартиры, чужих разговоров за спиной.
Наталья перевела взгляд на картонную коробку с торшером, которая так и стояла у порога нелепым памятником чужой наглости. Потом снова посмотрела на мужа.
Она не закричала. Не заплакала. Не бросилась метаться по комнатам, срывая с вешалок одежду.
Вместо этого Наталья подошла к коробке Игоря, присела, крепко вцепилась в жёсткие картонные края и потянула её к двери. Тяжёлая коробка с неприятным скрежетом поползла по плитке.
— Ты что творишь? — Сергей рванулся следом.
Наталья распахнула входную дверь и одним сильным толчком вытолкнула коробку на площадку. Картон глухо ударился о бетонный пол.
— Помогаю тебе с переездом, — произнесла она, выпрямляясь.
— Наташ, хватит устраивать спектакль!
— Завтра приедет грузовой бус. Вот на нём и поедешь — вместе с мамой, Барсиком и этим хламом — к Игорю. Будете там втроём стены штукатурить, быстрее дом закончите.
— Я никуда не собираюсь! — Сергей шагнул к ней. — Это мой дом!
— Твоё здесь — ровно половина ипотечных платежей, — отрезала Наталья. — С документами и долями разберёмся позже. А сейчас забирай коробку и иди курить с братом. Желательно очень надолго.
— Ты совсем с ума сошла? — Сергей попытался протиснуться обратно в квартиру, но Наталья упёрлась ладонью ему в грудь и не пустила.
— Уходи, Сергей. Просто выйди за дверь. Если завтра здесь появится Валентина Павловна, я вызову полицию и скажу, что посторонние пытаются попасть в моё жильё. И мне будет совершенно всё равно, что подумают соседи.
Он смотрел на неё тяжело, зло, всё ещё ожидая привычного отступления. Ждал слёз, оправданий, мягкого голоса, просьбы «давай поговорим». Но перед ним стояла уже не та Наталья, которую можно было продавить жалостью или криком. Перед ним была усталая, злая и окончательно решившая женщина.
Снизу донёсся раздражённый голос Игоря:
— Вы там скоро? Я уже околел!
Сергей скривился, будто проглотил что-то горькое.
— Ты ещё пожалеешь, — бросил он через плечо.
Потом развернулся, поднял с площадки коробку и пошёл вниз.
Наталья молча закрыла дверь. Замок щёлкнул один раз, потом второй. Этот звук показался ей удивительно спокойным.
Через неделю она сидела за кухонным столом и раскладывала перед собой свежие квитанции за коммунальные услуги. Теперь всё придётся тянуть самой. Денег будет почти впритык, возможно, придётся брать дополнительные заказы и экономить на мелочах. Но даже эта тревога казалась не такой страшной по сравнению с тишиной, которая наконец поселилась в квартире.
От общих знакомых Наталья уже услышала: Сергей снял маленькую комнату где-то на окраине. Для себя, Валентины Павловны и кота Барсика. Игорь, конечно, мать к себе в однокомнатную квартиру не забрал. Объяснил просто: жене нельзя нервничать, места нет, ремонт, обстоятельства.
Сергей звонил два раза. Пытался говорить «по-человечески», давил на совесть, вспоминал семью и долги перед матерью.
Наталья трубку не взяла.
Разговаривать им больше было не о чем.