И именно тогда я почти приняла это решение. Ночью, когда в третий раз поднималась к Матвею, я уже даже составила в голове утреннюю фразу. Хотела сказать Наталье Павловне что-нибудь мирное. Про суп, например. Что он был вкусный.
Но утром в коридоре появился чемодан.
Не наш.
Он стоял у стены — огромный, синий, на колёсиках, с аэропортовой биркой на ручке. Рядом переминалась Ирина: невысокая, плотненькая, в пуховике, с целлофановым пакетом, из которого выглядывал батон.
— Юлечка, здравствуй! — она сразу полезла обниматься, и я не успела отступить. — Я к вам на недельку. Наталья позвала, у меня как раз отпуск. Помогу с малышом, чего вам одним мучиться. Куда чемодан поставить?
Из кухни вышла Наталья Павловна. В фартуке. С таким довольным видом, словно всё было заранее согласовано со всеми, кроме меня.
— В большую комнату занеси, к нам с Матвеем. Юлия всё равно в спальне. Артём, помоги Ирине.
Артём помог. Он уже натянул куртку, собирался на работу, но чемодан всё-таки отнёс, поцеловал Ирину, потом мать и двинулся к двери. На меня глянул всего на мгновение. С выражением человека, который будто случайно оказался в чужой квартире и не считает нужным вмешиваться.
Я вышла следом на лестничную площадку. В домашних тапочках.
— Артём, кто пригласил Ирину?
— Мама, — он отвёл глаза. — Юль, ну она же всего на неделю. Ей там одной скучно.
— Артём, это моя квартира.
Он тут же поморщился. Каждый раз морщился, когда слышал это «моя».
— Наша, Юль.
— Хорошо. Наша. Тогда почему решения здесь принимает твоя мама, а я узнаю обо всём, когда в прихожей уже стоит чужой чемодан?
— Вечером поговорю с ней. Обещаю.
Он ушёл. А я вернулась обратно.
Ирина уже устроилась на кухне, пила чай и оживлённо рассказывала, как женщина рядом с ней в самолёте везла в ручной клади живую черепаху. Наталья Павловна жарила сырники. Для Ирины. Мне никто ничего не предложил, но я и не просила. Просто стояла в дверях с Матвеем на руках и смотрела.
— Юль, садись, — позвала Ирина. — Что ты стоишь, будто чужая. Наталья говорит, ты у нас нежная очень, а я не верю. Видно же, что ты работящая. Только бледная какая-то.
Я села. Взяла один сырник. Он оказался вкусным.
Ирина ещё немного поговорила про черепаху, потом переключилась на подвал в Черкассах, который у неё затопило, затем — на сына, который неделями не звонит. Она была из тех людей, кто говорит непрерывно. И, странное дело, рядом с ней было даже проще: от меня почти не требовалось отвечать.
А днём, когда Матвей уснул, Наталья Павловна за столом спокойно намазывала масло на хлеб и сказала так буднично, будто сообщала прогноз погоды:
— Да, кстати. Мне жильцы звонили. Хотят продлить аренду ещё на год, до следующего марта. Я согласилась. У них девочка в школу рядом пошла, зачем людей с места срывать. Деньги ведь всё равно вам идут, не посторонним. Так что я ещё годик у вас побуду. Если вы не против.
Она улыбнулась.
Ирина тут же закивала:
— Правильно, Наталья. Что тебе там одной делать?
Я посмотрела на холодильник. На тот самый листок с моим именем — «Юлия», который всё ещё лежал на пустой полке. Я его так и не убрала. Потом перевела взгляд на чемодан, видневшийся из кухни. Потом — на Наталью Павловну, державшую в руке кусок хлеба.
И спор внутри меня закончился. Не злость поднялась, нет. Наоборот, будто что-то перегорело и стало тихо. Ровно. Пусто.
Я дождалась вечера. Уложила Матвея. Подождала, пока Артём поест, вымоет руки и сядет на диван. Там же сидели Ирина и Наталья Павловна, смотрели какой-то сериал про следователя.
Я взяла пульт и выключила телевизор.
Потом встала перед ними.
— Наталья Павловна. Ирина. Артём. Я скажу один раз и без крика. Эта квартира принадлежит мне. Я купила её за два года до свадьбы и до сих пор плачу за неё со своей карты. Наталья Павловна, вы приехали помогать — спасибо. Но вы здесь гостья. А гости не пишут на холодильнике, кто в доме имеет право есть, а кто нет. И гости не решают самостоятельно остаться ещё на год, не спросив хозяйку. Ирина, вас пригласила не я. Поэтому прошу вас обеих собрать вещи до воскресенья. Наталья Павловна, у вас есть собственная квартира. Договор с жильцами заключали вы, значит, вы же его и расторгнете. По закону предупредите за месяц — они съедут. Эти шесть тысяч гривен нам не нужны. С ноября я выхожу на удалённую работу на полставки. Сметы можно считать и по ночам, я уже обо всём договорилась.
В комнате стало очень тихо.
Ирина посмотрела на сестру. Потом на меня. И уже совсем другим голосом сказала:
— Юлечка, если я мешаю, я завтра уеду. Я же не знала, что у вас тут так.
— Ирина, вы мне не мешаете. Просто вас никто не спросил. Так же, как и меня.
Наталья Павловна повернулась к сыну.
— Артём, — произнесла она. — Ты слышал? Она твою мать выгоняет на улицу.
— Не на улицу, — сказала я. — В её собственную квартиру.
— У меня там люди живут!
— Это ваши жильцы.
Артём поднялся. Лицо у него покраснело, на шее выступили пятна — так бывало всегда, когда говорить он не хотел, но молчать уже не получалось.
— Юля, ты сейчас выставляешь мою мать. При Ирине. Ты вообще понимаешь, что делаешь?
— Понимаю. А ты понимал, что делаешь, когда спокойно ел котлеты, пока у меня из рук забирали тарелку?
Он открыл рот, но ничего не сказал. Потом закрыл его обратно.
Артём тяжело выдохнул и начал фразу с короткого «если», словно только теперь решился продолжить разговор всерьёз.