— …она уедет, — договорил он наконец, — я поеду вместе с ней. Довезу, помогу там и поживу столько, сколько понадобится. Пока она хоть как-то не устроится.
— Езжай. Оставайся. Ключи у тебя есть.
Я вышла, не дожидаясь ответа, и тихо прикрыла дверь. В спальне Матвей спал поперёк кровати, раскинув ладошки, будто сдавался кому-то невидимому. Я легла рядом прямо в одежде и впервые за последние три недели провалилась в сон раньше, чем он успел закричать в первый раз за ночь.
Холодильник, в котором почти ничего не осталось
Утром в воскресенье Наталья Павловна собиралась без единого слова. Аккуратно уложила в две сумки одежду, потом забрала свои кастрюли, привезённый фартук. После этого распахнула холодильник и стала перекладывать продукты в пакеты. Всё, что покупала на свою пенсию. Из кухонного шкафа она достала крупы, забрала масло, сахар — даже начатую половину пачки.
Я стояла у входа на кухню и не вмешивалась. Формально это действительно было её. Тут мне нечего было возразить.
На той полке, где лежала бумажка с надписью «Юлия», осталось одно-единственное яйцо. Его она не тронула. До сих пор не понимаю — оставила нарочно или просто не заметила.
Артём тем временем таскал вещи к машине. Спускался вниз, возвращался обратно, снова брал сумки. Так повторилось три раза. И каждый раз, проходя мимо кухни, он смотрел на меня так, будто всё ещё надеялся услышать: «Ладно, пусть остаётся». Но я молчала.
Ирина катила чемодан по коридору и бесконечно бормотала:
— Наташ, ну хватит тебе… Наташ, поехали ко мне, ну что ты…
Наталья Павловна не отвечала. В прихожей она обулась, подняла глаза на Матвея, которого я держала на руках, и сказала не мне, а ему:
— Ну что, Матвей. Бабушка поехала. Подрастёшь — сам поймёшь, кто здесь кого.
После этого она вышла.
Артём унёс сумки, затем вернулся за кастрюлями, потом ещё раз — за пакетом с крупой. На третий заход задержался на пороге.
— Юля, я правда уезжаю с ней. На какое-то время.
— Я услышала.
— А Матвей? — спросила я уже следом. — Когда ты его увидишь?
Он растерянно пожал плечами.
— Через неделю. Может, раньше. Юля, я сейчас сам не знаю.
Он уехал. Я закрыла дверь на замок, вернулась на кухню и открыла холодильник. Внутри стояло одно яйцо и лежала моя записка. Я вдруг засмеялась. А через пару секунд смех оборвался сам собой.
Днём я собралась и пошла с коляской в «АТБ». Купила почти то же самое, что брала в пятницу: творог, яйца, куриное филе, овощи, хлеб, йогурты. Дома разложила покупки по всем полкам, уже не деля их ни на чьи зоны. Бумажку убрала. Тот листок с холодильника тоже сняла. Хотела сразу выбросить, но почему-то аккуратно сложила и засунула в ящик, где лежали квитанции.
Маме в Сумы я позвонила в тот же вечер. Она молча дослушала всё до конца, а потом сказала:
— Доченька, я приеду в декабре. Возьму отпуск за свой счёт.
Потом немного помолчала и добавила:
— Только ты ей всё равно потом позвони. Не сейчас. Позже.
Я ответила, что подумаю.
Артёма не было четыре дня. Он отвёз Наталью Павловну и Ирину в Полтаву, жильцам объяснили, что до конца месяца всё остаётся как было, а дальше они будут разбираться сами. Наталья Павловна пока поселилась у Ирины в Черкассах — на том самом диване.
Вернулся он в четверг вечером, не предупредив заранее. Снял обувь, прошёл на кухню, открыл холодильник и долго смотрел на заполненные полки, будто видел их впервые. Потом опустился на стул.
— Мама сказала, что ты выгнала её из-за котлет.
— Да, из-за котлет, — спокойно согласилась я.
Он потёр лицо ладонями.
— Я сказал ей, что ты была права. Что тогда должен был встать и вмешаться. Теперь она со мной не разговаривает.
— Надолго?
— Не знаю. Отца она однажды полгода в упор не замечала. Из-за сервиза.
Он поел. Мы не обнимались, не устраивали сцен примирения, ничего такого не было. Потом он пошёл к Матвею, посидел возле него какое-то время, вернулся и лёг на свою сторону кровати. Я — на свою.
Ночью Матвей заплакал, и Артём поднялся первым. Без берушей. Я уже не помню, просила я его тогда или нет. Кажется, он встал сам.
На плановом приёме в поликлинике медсестра, взвешивая Матвея, поинтересовалась:
— А бабушка ваша где? Такая деятельная была, всё уточняла, всё спрашивала.
Я сказала, что она уехала.
Медсестра вздохнула:
— Жаль. С бабушкой всё-таки полегче.
Я кивнула. С бабушкой действительно легче. С этим я и не спорю.
Прошло шесть недель. По ночам, пока Матвей спит, я считаю сметы в наушниках, чтобы не разбудить его лишним звуком. Папа, как и раньше, переводит деньги. Ипотеку мы тянем — еле-еле, почти без запаса, но платим. Тех шести тысяч гривен, которые раньше давала Наталья Павловна, заметно не хватает, и каждый раз, когда я вижу остаток на карте, я невольно вспоминаю о них.
На восемь месяцев Матвея Наталья Павловна прислала посылку: две пары вязаных носков и банку варенья. Без открытки, без записки. Артёму она звонит раз в неделю. Попросить меня к телефону ни разу не захотела.
Ирина написала мне только однажды:
«Юлечка, не сердись на Наташу. Она просто очень одинокая».
А я не сержусь. Правда не сержусь — и это, пожалуй, самое странное.
Когда я рассказала обо всём Полине, она сначала сказала:
— Юль, ты, конечно, молодец, но я бы на твоём месте дотерпела до марта. Шесть тысяч гривен и борщ — ты серьёзно?
Потом задумалась и добавила:
— Хотя нет. Тарелку я бы тоже не простила.
Так она и не определилась, на чьей стороне.
Сырники у меня до сих пор не выходят. Дважды пробовала — расползаются на сковородке. У Натальи Павловны они никогда не разваливались.
А то самое яйцо я так и не съела. Оно лежало на полке, пока мне не стало страшно его разбивать. Тогда я просто выбросила его в мусор. Зачем хранила — сама не знаю.