…и распорядилась, чтобы я села ужинать, поставив передо мной тарелку, полную до краёв.
И знаете, в тот вечер я действительно съела всё. Сидела над этой полной тарелкой и почти чувствовала благодарность. Сейчас от одной мысли об этом неприятно, но тогда — да, благодарность была.
Полка, подписанная моим именем
В четверг я всё-таки решилась поговорить с Артёмом. Не на кухне, не в комнате — в ванной. Только там у нас можно было повернуть замок и хотя бы несколько минут не ощущать за спиной Наталью Павловну. Я открыла кран посильнее, чтобы шум воды заглушал голоса.
— Артём, — сказала я тихо. — Твоя мама забрала у меня ужин. Ты в этот момент сидел рядом и спокойно ел.
Он растерянно посмотрел на меня.
— Юль, я же не понял, что она всерьёз. Мне показалось, она просто сказала что-то… ну, как обычно.
— Она поставила мою тарелку в холодильник. Это не «как обычно». И записка на холодильнике — тоже не шутка.
Артём опустился на край ванны и провёл ладонями по лицу, будто очень устал.
— Юль, ну ты же знаешь, какая она. Она человек другого времени. У неё так принято. Она не хочет тебе зла. Потерпи до марта, пожалуйста. Пять месяцев всего. Она ведь даёт нам шесть тысяч гривен, без этих денег ипотеку мы не вывезем. Ты сама считала.
— Я считала, что вывезем, — ответила я. — Тяжело, впритык, но справимся. Папа помогает.
— Твой отец не обязан нас тянуть.
— А твоя мама обязана отбирать у меня еду?
Он ничего не сказал. Только вода гудела в раковине. На маленькой полочке лежала его бритва, а рядом стоял резиновый утёнок Матвея — тот самый, с дырочкой в боку: нажмёшь, и из него вытекает вода. Я машинально сжала игрушку. Из дырки тонкой струйкой побежала вода.
— Юль, ну правда, пять месяцев, — наконец произнёс Артём. — В марте она уедет. Я поговорю с ней, обещаю. Только, пожалуйста, не ругайся. Она очень обидчивая. Потом может месяцами молчать. Я это уже проходил.
— Тогда поговори.
Он кивнул, но тут же добавил:
— И ещё… Она вчера сказала мне, что ты её терпеть не можешь. Что ты даже чаю ей ни разу не предложила.
Я предлагала. В самый первый день. Наталья Павловна тогда сказала, что у нас чай «никакой», и достала свой — в жестяной банке с оленями. Эта банка до сих пор стоит на моей кухонной полке. Почему я её не убрала, сама не понимаю. Хотя дело было, конечно, не в чае.
Разговаривал он с ней после этого или нет — я так и не узнала. Вечером с Артёмом она была мягкой и ласковой, а со мной — такой же, как всегда.
В пятницу я решила сделать хоть что-то по-своему. Вышла с коляской до АТБ и купила на свои декретные деньги продукты: творог, яйца, куриное филе, овощи, хлеб и несколько йогуртов. Дома всё разложила, выделила отдельную полку в холодильнике и приклеила к ней листок: «Юлия».
Как в студенческом общежитии.
Мне был тридцать один год, и я подписывала полку в собственном холодильнике собственным именем.
Наталья Павловна эту бумажку заметила. Прочитала, промолчала. А утром в субботу я открыла холодильник и застыла: полка была пустая. Йогурты лежали в мусорном ведре — целые, даже не вскрытые. Из куриного филе и овощей она сварила суп. На всех.
— Йогурты — сплошная химия, — спокойно объяснила она. — А продукты в семье должны быть общими. Что ты делишь, будто чужая?
— А тарелка в четверг тоже была общей? — спросила я.
— Та тарелка была воспитательной.
Именно так она и сказала. Воспитательной.
Артём в это время одевал Матвея на прогулку в коридоре. Он прекрасно всё слышал. Я ждала, что он скажет хоть что-нибудь. Он застегнул Матвею комбинезон, поцеловал сына в нос и произнёс:
— Мам, ну зачем йогурты выбрасывать?
И всё.
Ни слова про тарелку. Ни слова про мою полку. Только про йогурты.
— Там химия, Артём, я же для вас стараюсь, — ответила Наталья Павловна.
Он кивнул.
Что бы вы сделали на моём месте? Я — ничего. Просто налила себе супа, сваренного из моего же филе, и съела. Суп был вкусный. Она и правда готовила очень хорошо. И почему-то именно от этого становилось ещё обиднее.
В воскресенье вечером я сидела в спальне и кормила Матвея. Через тонкую стену до меня донёсся голос Натальи Павловны. Она разговаривала по телефону со своей сестрой, Ириной из Черкасс. Говорила негромко, но стены у нас такие, что слышно почти каждое слово.
— Ирин, я здесь никому не нужна, — сказала она. — Юлия на меня смотрит, будто я враг. Артём молчит. Он всегда молчал, ты же помнишь. Даже в школе молчал, когда его обижали. Я свою квартиру сдала, приехала, а тут только мешаю. Куда мне теперь? К тебе на диван? У тебя у самой двое. Я думала, помогу им, с внуком посижу. А выходит, я тут вроде прислуги при чужой женщине. Готовлю, готовлю, а она сидит.
Потом стало тихо. Через несколько секунд я услышала, как она шмыгнула носом. При мне Наталья Павловна никогда не плакала. Даже на похоронах.
А потом она сказала:
— Деньги-то мои им нужны. Без этих шести тысяч гривен они не справятся. Я ведь специально квартиру сдала, Ирин. Я одна там больше не могу после Дмитрия. С ума схожу в этих стенах. А здесь хоть ребёнок рядом.
Я сидела с Матвеем на руках и не знала, что делать с услышанным. Дмитрий — мой свёкор. Он умер полтора года назад. На похоронах я была рядом с Натальей Павловной, держала её под руку. Она тогда не произнесла почти ни слова, только всё время смотрела в землю.
И вдруг мне стало её жалко.
Правда, куда ей было деваться? Одна в однокомнатной квартире в Полтаве после тридцати лет брака. Сдала жильё, приехала к сыну, решила, что будет нужна. А тут я со своей подписанной полкой.
Может, и правда надо было просто потерпеть? До марта оставалось всего пять месяцев. Люди ведь и не такое выдерживают. Я гладила бы рубашки, она варила бы супы, Матвей рос бы рядом с бабушкой. А историю с тарелкой можно было бы как-нибудь забыть. «Воспитательная» — ну сказала и сказала.
В какой-то момент я почти сама себя в этом убедила.