— Кто за день ничего полезного не сделал, тот ужина не заслужил, — отрезала Наталья Павловна. — Артём ел: он с работы пришёл. А ты, выходит, весь день с ребёнком пролежала.
С этими словами она сняла с плиты мою тарелку — котлеты с пюре — и убрала её в холодильник. Я только-только уложила Матвея: он мучился с зубами и засыпал час двадцать. На кухню я вышла уже около девяти вечера, впервые за весь день собираясь спокойно сесть и поесть.
— Наталья Павловна, поставьте тарелку обратно. Это моя кухня.
— Кухня, может, и твоя, — спокойно ответила она, — а продукты куплены на мои деньги. Я на свою пенсию брала, значит, мне и решать, кому сколько. У нас в столовой всё просто было: кто смену отстоял, тот обедает. А кто в подсобке на мешках дрых, тот ждёт.
Артём сидел за столом и ел те самые котлеты с пюре. На секунду поднял на меня глаза, тут же уткнулся обратно в тарелку и продолжил жевать.
— Артём.
— Юль, ну только не начинай при маме, — пробормотал он. — Она же помочь приехала.
Я несколько секунд стояла молча. Потом открыла холодильник, достала свою тарелку и поставила её в микроволновку. Наталья Павловна не препятствовала. Просто стояла рядом, скрестив руки на груди, и смотрела так, что каждый кусок казался мне украденным. Я доела, вымыла за собой посуду.
— Вот и умница, — бросила она мне в спину. — А то всё лежит да лежит. Я в твоём возрасте после смены ещё полы в столовой драила.
Я ушла в спальню и легла возле детской кроватки прямо в одежде. За окном горел единственный фонарь во дворе: из четырёх работал только он. Я смотрела на этот мутный жёлтый круг до тех пор, пока он не поплыл перед глазами.
Теперь надо объяснить, как она вообще оказалась в моей квартире.
Мне тридцать один год. Матвею семь месяцев. Артёму тридцать три, он монтажник, ставит вентиляцию на стройках. Двухкомнатная квартира принадлежит мне: я купила её в кредит за два года до свадьбы, родители помогли с первым взносом. Ежемесячный платёж до сих пор списывается с моей карты, а отец периодически подкидывает денег. До декрета я работала сметчиком в строительной компании, сейчас получаю пособие — около 4 800 грн.
До сентября у меня жила мама. Она взяла отпуск и приехала из Сум на два месяца, чтобы помочь с малышом. Мама уехала, и уже через неделю Артём привёз свою.
«Юль, она тебе поможет, ты же одна не справляешься», — сказал он.
Но я не говорила, что не справляюсь. Я говорила, что устала. Это разные вещи.
Наталья Павловна тридцать лет отработала поваром в школьной столовой в Полтаве. Перед переездом к нам она сдала свою однокомнатную квартиру семье с ребёнком до марта и каждый месяц переводит Артёму по 6 000 грн — «на квартиру». Я её об этом не просила. Артём всё решил сам: мама сдала жильё, мама приезжает, мама будет помогать. Меня просто поставили перед фактом.
Первую неделю, если честно, мне даже стало легче. Наталья Павловна купала Матвея уверенно, одной рукой, и у неё он почему-то не плакал. Варила такой борщ, какого я не ела с детства. Я дважды смогла поспать днём по три часа подряд и уже начала думать, что зря заранее боялась.
А потом началась вторая неделя. И вместе с ней — подсчёты.
Сколько я сплю. Сколько работает Артём. Сколько кто съел. Кто сколько сделал и кто чего, по её мнению, не заслужил.
Её помощь выглядела так: она готовила. Много, вкусно, на всех. А потом сама же распределяла еду, как начальник столовой.
Наутро на холодильнике появился листок. Написано было крупно, с сильным нажимом — Наталья Павловна так давит ручкой, что бумага почти рвётся.
«Юлия: уборка, стирка, глажка, ребёнок, посуда после обеда. Артём: работа. Наталья: кухня, магазин, посуда после ужина».
Внизу стояла приписка:
«Кто не выполняет — тот не ужинает. Шутка. Но не совсем».
Я читала это, держа Матвея на руках. Он тянулся к бумаге и пытался сорвать её с дверцы холодильника. Я почему-то не позволила. Хотя, наверное, надо было.
— Наталья Павловна, это что такое?
— Порядок, — ответила она, будто всё само собой разумелось. — У вас тут хаос, Юлия. Ты спишь, пока ребёнок спит. Артём приходит домой, а рубашки не выглажены. Мужчина после работы должен попадать в нормальный дом, а не в развал.
— Я ночью к Матвею встаю четыре раза. Четыре, — сказала я. — Артём спит с берушами и вообще ничего не слышит.
— Он работает. Ему высыпаться надо. А ты чем занята? Ты дома сидишь. Я двоих сама подняла, ещё и в столовой на триста человек готовила. И никто вокруг меня не бегал. И стирала, и гладила, и ночами вставала. Просто нынешние молодые слабенькие пошли.
В это время Артём чистил зубы в ванной. Дверь была открыта, так что он слышал каждое слово. Потом вышел, поцеловал мать в щёку, меня — в макушку, Матвея — в нос и ушёл на работу. Листок так и остался висеть на холодильнике.
Я его не сняла. Захотела посмотреть, что будет, если оставить.
Днём я перегладила все Артёмовы рубашки. Не из-за списка. Просто поймала себя на мысли: а вдруг она права? Вдруг я действительно распустилась и всё усложняю? Матвей спал час, и ровно этот час я стояла у гладильной доски. Потом он проснулся, и до самого вечера я носила его на руках, кормила, умывала, переодевала, снова укладывала и снова носила по комнате.
Когда Наталья Павловна вернулась к теме рубашек, она осмотрела их с видом проверяющей и дала понять, что, оказывается, я вполне могу справиться, если меня как следует приструнить.