Она не отпрянула в панике, а резко ушла корпусом в сторону, поймала сучковатую клюку обеими руками и рванула на себя. Татьяна Сергеевна, не ожидавшая отпора, качнулась, запнулась о комья земли и тяжело плюхнулась коленями в разрытую канаву. Мокрая глина тут же размазалась по ее щеке, рукавам и старому ватнику.
— Значит, вот из-за чего вы три десятка лет стерегли это поле, как кладбище? — негромко произнесла Ирина, и в ее голосе звенел лед. — Поэтому Андрею нельзя было сюда даже трактор пригнать? Все твердили про «оскверненную землю»? А под картофельными грядками лежало золото, исчезнувшее вместе с вашим свекром?
Татьяна Сергеевна будто окаменела. Она съежилась, прижала плечи к ушам, а глаза ее заметались — быстрые, мутные, больные. Недавняя злоба, властность, почти колдовская ярость слетели с нее разом. Перед Ириной теперь сидела не грозная хозяйка, а жалкая, сломанная старуха, трясущаяся от страха и ненасытной жадности.
— Сам напросился… — зашептала она, царапая кривыми пальцами влажную землю. — Роман той ночью ящики привез. Сказал: спрятать ненадолго, на недельку, пока проверка утихнет. А потом… потом хотел все забрать и с этой своей секретаршей в Харьков удрать! Меня с маленьким Андрюшей бросить! Я своими ушами слышала, как он по телефону шептался. Не дала я ему. Тут старый погреб был, еще дедов. Я доски подпилила… Он за ящиком полез, ступил — и провалился. Шею сломал. Сам сломал, Бог свидетель! А я только землей присыпала. Сверху картошку посадила. Тридцать лет караулила… Тридцать лет! Ни пяди никому чужому не позволила взять!
Ирину обдало холодом так, словно ледяная вода стекла по позвоночнику. Пятьдесят мешков картошки. Вот кем она должна была стать — бесплатными руками, которые будут копать проклятое поле, пока у старухи хватит сил ждать удобного случая: нанять кого-нибудь, перетащить тайник или избавиться от лишнего свидетеля. А если бы Ирина наткнулась на провал раньше? От одной мысли о вечернем чае, который заботливая свекровь могла бы ей подать после такого открытия, внутри все сжалось.
— Поднимайтесь, Татьяна Сергеевна, — сухо сказала она и достала телефон.
— Кому?! Кому ты звонишь?! — взвизгнула старуха и, стоя на коленях, попыталась вцепиться в край ее куртки. — Андрею? Не смей! Я мать ему! Слышишь, мать! Прокляну! Все отдам, только молчи! Хочешь — забирай золото. Два слитка бери, три бери, сколько надо бери!
— Я вызываю полицию и следователей, — жестко ответила Ирина, набирая номер. — А потом позвоню вашему сыну. Он должен узнать, что его отец все эти годы лежал не в безымянной могиле где-то в глуши, а прямо под вашими грядками.
К вечеру Полтава уже гудела, как растревоженный рой.
На узкой сельской улице выстроились три служебные машины с проблесковыми маячками, тяжелый фургон криминалистов и карета скорой помощи. Участок Татьяны Сергеевны обтянули сигнальной лентой. Люди в белых защитных комбинезонах работали молча и размеренно: из провала один за другим поднимали ящики, слежавшиеся армейские свертки, покрытые многолетней грязью, и останки инженера Виктора Павловича.
Татьяна Сергеевна сидела на заднем сиденье полицейского внедорожника. Платок сполз ей на висок, седые пряди трепал сырой осенний ветер. Она уже никого не проклинала и не кидалась с угрозами. Только неподвижно смотрела в мутное стекло и беззвучно шевелила пересохшими губами, словно все еще пересчитывала невидимые мешки и ящики.
Андрей добрался ближе к полуночи — на попутной машине, прямо из областной больницы. Лицо у него было белым, как простыня. Когда эксперт протянул ему ржавые наручные часы с едва различимой гравировкой: «В. П. от коллег», Андрей медленно осел на мокрую траву у края межи и закрыл лицо ладонями.
Ирина подошла, опустилась рядом на колени и молча обняла его за вздрагивающие плечи.
Над опустевшим полем ветер гнал рваные клочья тумана. Лопата с титановым черенком так и торчала посреди развороченной земли, рядом с недосыпанным тринадцатым мешком. Пятьдесят мешков картошки в тот год никто уже не собрал. Зато земля, три десятилетия державшая в себе чужую смерть, жадность и ложь, наконец освободилась от проклятой тайны.