— Теперь говорю: «Моя дочь — бухгалтер», — сказала мама после паузы. — А раньше всем подряд сообщала: «У меня Дарья». Помнишь, как ты в пятом классе стих на конкурсе читала? Слова забыла, а папа из зала тебе подсказал. Я потом эту историю каждому пересказывала. А сейчас всё время думаю: вдруг скажу что-нибудь не так.
Я только кивнула. Горло сжало так, что ответить было невозможно.
— Только ты завтра не вздумай приезжать с пакетами и извиняться, — добавила она уже мягче. — Просто посидим, поговорим. Если тебе самой этого захочется.
Официантка принесла заказ на трёх больших тарелках. Отец отломил край горячей лепёшки, тут же обжёгся и начал дуть на пальцы. Мама привычно одёрнула его, чтобы не хватал руками. Он пробормотал, что в депо и не такое руками берут, и она впервые за весь вечер улыбнулась по-настоящему, без натянутого усилия.
Телефон рядом с моим локтем коротко задрожал.
«Мама плачет. Ты довольна?»
Почти сразу появилось второе сообщение:
«Вернись хотя бы на общий снимок. Твои уже могут ехать».
Я перевернула телефон экраном к столу.
— Это он тебя зовёт? — спросил отец.
— На фотографию.
Папа перевёл взгляд через дорогу, туда, где светились окна банкетного зала.
— А ты сама чего хочешь?
Я посмотрела на их тарелки.
— Хочу, чтобы вы спокойно поели.
— Это мы запросто, — сказал он и придвинул еду ближе.
Я всё-таки взяла телефон и написала Дмитрию: «Мы в кафе напротив. Сегодня я домой не поеду».
Минут через десять он уже стоял в дверях. Без пальто, в одной рубашке. И первое, о чём я подумала по старой привычке: он же сейчас простудится.
— Неплохо устроились, — произнёс Дмитрий и сам подтянул к нашему столу свободный стул.
Мама перестала жевать. Отец медленно опустил вилку на тарелку.
— Садись, поешь с нами, — сказала мама. — Тут правда вкусно.
Дмитрий даже не взглянул на тарелки.
— Наталья Павловна, ну вы ей объясните хотя бы. Моя мама готовилась, тратилась, старалась. Родные люди в такие моменты поддерживают. А Дарья из-за какой-то мелочи встала и ушла.
Он обращался к моей маме и впервые за вечер смотрел ей прямо в лицо. Теперь её мнение вдруг стало ему нужно.
— Что именно я должна ей объяснить? — спросила мама.
— Что нужно вернуться. Всего на пять минут. Сделать общий кадр.
— Общий для всех?
Дмитрий на секунду замялся.
— Там фотографируют маму с детьми.
— А Дарья ей дочь?
— Только вы тоже не начинайте.
Мама приложила салфетку к губам. Я видела, как ей хотелось согласиться, лишь бы всё это быстрее закончилось. Встать, помочь мне накинуть плащ, сказать, что они с папой сами спокойно доберутся домой.
Но она не встала.
— Я спрашиваю не для спора, — произнесла она наконец. — Я правда не понимаю. Если Дарья для неё дочь, почему тогда ей нельзя было посидеть рядом с нами и нормально поесть? А если не дочь, зачем она так срочно понадобилась именно для фотографии?
Дмитрий резко отодвинул стул. Ножки противно заскребли по плитке.
— Понятно. Вы тут уже успели меня разобрать по косточкам.
Я смотрела на его рубашку. Утром я сама её гладила, аккуратно обходила пуговицы, разглаживала манжеты. Через неделю мы собирались выбирать новый диван. У меня в телефоне уже были сохранены три варианта, между которыми я никак не могла решить.
И вдруг меня почти физически потянуло сказать: ладно, поехали, забудем, только больше так не делай. Вернуться в нашу привычную квартиру, где всё было понятно заранее: кто что скажет, кто промолчит, кто уступит.
Дмитрий молчал. Кажется, он тоже прекрасно понимал, что со мной сейчас происходит.
— Поехали, Дарья. Хватит уже.
Я потянулась к чайнику. Крышка съехала в сторону, и мне пришлось придержать её салфеткой.
— Я останусь здесь, — сказала я. — Если хочешь, можешь сесть с нами.
Он постоял ещё несколько секунд. Потом выдавил улыбку, коротко кивнул моим родителям и вышел.
Мама осторожно подвинула ко мне чашку. Чай плеснул через край на блюдце, и я вытерла его той же салфеткой. Руки у меня дрожали так, будто я только что бежала по морозу.
— Пап, — попросила я, когда наконец смогла говорить, — а что вы написали? Ну, для поздравления.
Он достал из кармана листок, сложенный вчетверо.
— Да ничего особенного. Про здоровье, про детей рядом. Мы же не умеем красиво.
— Прочитай.
Отец надел очки, поправил их на переносице и начал читать негромко, без торжественного голоса. В конце он пожелал Валентине Сергеевне, чтобы у неё находилось время пожить для себя, потому что работа работой, а близким людям и без нового салона хорошо, лишь бы она сама была рядом.
Мама водила пальцем по краю блюдца.
— Это он уже от себя дописал, — сказала она. — У меня на здоровье всё закончилось.
Папа снял очки и стал протирать их краем рубашки.
— Может, и зря. Чего я взрослого человека жизни учу.
— Не зря, пап. Спасибо, что прочитал.
Потом девушка из кафе сфотографировала нас на мой телефон. Мама сначала потянулась к серьгам, но я попросила оставить их лежать на столе. Отец закатал рукава, и булавку было отлично видно.
Я отправила снимок в наш маленький семейный чат, куда раньше почти всегда прилетали только открытки на праздники.
Мама сразу взяла свой телефон. Раздвинула фотографию двумя пальцами, долго рассматривала.
— Пришли мне в хорошем качестве, — попросила она. — Я распечатаю.
Ночевать я поехала к родителям. На кухне отец долго переставлял банки, пытаясь найти тот чай, который я когда-то любила. Мама доставала из шкафа постельное бельё и спрашивала, не будет ли мне жарко под толстым одеялом. В какой-то момент я не выдержала:
— Вы можете сегодня не заботиться обо мне?
Они оба замерли.
— Я не ругаюсь, — поспешно добавила я. — Просто я сама постелю. И чай вам сделаю тоже сама.
Папа поставил на стол жестяную банку.
— Мне покрепче. А матери наливай половину кружки, а то она опять до утра будет чаёвничать.
Через несколько дней я приехала в нашу с Дмитрием квартиру и забрала одежду, ноутбук и свои книги. Жильё было съёмным, детей у нас не было. Впереди оставался разговор о восьми прожитых годах, общих деньгах и моей собственной привычке оправдываться за каждое решение.