Это была та самая вещь, которую мы с Дмитрием вручили ей в самом начале вечера. Причём половина суммы ушла с моей карты.
— Что ты устраиваешь? — спросила она.
— Я провожу родителей. А потом уеду вместе с ними.
— Из-за какой-то тарелки? Господи, Дарья, я же не на помойку её отнесла, а просто переставила. Ты взрослый человек, в конце концов.
— Валентина Сергеевна, вы слышали, что Дмитрий сейчас сказал о моих родителях?
— Я слышу только одно: ты выясняешь отношения со мной посреди моего юбилея.
Она нервным движением поправила брошь. Замок, видимо, зацепил кожу — Валентина Сергеевна дёрнула пальцем и поморщилась, но тут же выпрямилась.
— Я всю жизнь пахала, чтобы мои близкие жили нормально, — произнесла она уже жёстче. — Начинала с одного-единственного кресла в маленькой парикмахерской. Сейчас у меня три салона. И мне непонятно, почему твои родители и ты так остро реагируете на то, что кто-то сумел чего-то добиться.
Щёки у меня загорелись. Ответ уже крутился на языке: про мамину столовую, про папино депо, про людей, которых мама годами кормила, и про составы, которые отец выпускал в рейс.
Но я не сказала ничего.
Потому что вдруг очень ясно поняла: я снова собиралась доказывать, что мои родители заслуживают сидеть за одним столом с ними.
— Дайте пройти, пожалуйста, — попросила я ровно. — Мне надо выйти.
Дмитрий отступил в сторону всего на полшага.
— Только завтра не прибегай оправдываться.
— Завтра я и не собиралась.
У гардероба мама долго возилась с поясом на пальто. Она завязала его ещё заранее, прямо на вешалке, чтобы не потерять, а теперь узел не поддавался. Пальцы у неё дрожали и будто совсем перестали слушаться.
Папа стоял рядом с пакетом в руках. Внутри лежал подарок — большой альбом для семейных снимков. Коробку он сам аккуратно обклеил плотной бумагой, а мама весь вечер поправляла на ней ленточку, чтобы не перекосилась.
— Так и не отдали, — тихо сказал отец. — Что с ним теперь делать?
— Домой забери.
— Но ведь покупали для неё.
Я наклонилась к маминому пальто и помогла распустить узел. На её запястье краснел след от резинки. Перед выходом она сняла её с волос и по привычке натянула на руку. В столовой волосы всегда нужно было прятать под колпак.
— Пап, забери, пожалуйста.
Он молча кивнул. Гардеробщица подала мне плащ и, избегая смотреть прямо, сообщила, что на улице пошёл дождь.
Мы вышли под стеклянный навес у входа. Отец уже достал телефон, собираясь вызвать такси, когда мама вдруг сказала:
— Теперь я поняла, почему он нас почти не фотографировал.
— Кто? — спросила я, хотя уже знала ответ.
— Фотограф. Всех звал становиться вместе, просил улыбнуться, а нас будто обходил стороной. Я ещё подумала: может, за отдельные кадры доплачивать надо.
Я отвернулась к мокрой парковке, где в свете фонарей блестели лужи.
— Мам, прости меня.
— За что тебя-то? — она сказала это почти удивлённо. — Ты же с нами вышла.
Как просто у неё получилось. Она уже нашла, за что меня можно не винить, а даже поблагодарить.
Дождь дробил по козырьку. Папа так и не нажал кнопку заказа. Он смотрел на маму, и я была уверена: сейчас обнимет её или начнёт вслух ругать Дмитрия.
Но отец только спросил:
— Наталья, ты есть хочешь?
Мама неожиданно коротко рассмеялась — смешок вышел рваным, почти со всхлипом.
— Хочу. Я же тебе ещё дома говорила: съешь бутерброды.
— Я и собирался. Это ты сказала: куда ты, мы же в ресторан едем.
Они стояли под дождём, в своих лучших вещах, голодные, с подарком, который так и не вручили. И спорили не о пережитом унижении, а о каких-то утренних бутербродах.
На противоположной стороне улицы горела вывеска небольшого кафе. За стеклом было видно, как повар раскатывает тесто.
— Пойдёмте туда, — сказала я.
Мама оглянулась на ресторан.
— У тебя там, наверное, ужин дорогой остался.
— Он уже холодный.
В кафе пахло запечённым луком, тестом и расплавленным сыром. Нас посадили за круглый столик у окна. Папа снял пиджак, повесил на спинку стула и наконец расправил руку, которую всё это время держал неловко из-за булавки.
— Три порции? — уточнила девушка с меню.
Я почувствовала, как мама рядом напряглась, будто сейчас начнёт отказываться.
— Три, — ответила я. — И большой чайник чая.
В кошельке лежала моя карта, в телефоне — банковское приложение. Но прежде чем окончательно сделать заказ, я машинально успела прикинуть, что сказал бы Дмитрий по поводу такой траты.
Мы получали примерно одинаково. Общие расходы обсуждали вместе. Но свои покупки он называл нужными, а мои — фразой «давай без ерунды». Мне понадобилось восемь лет, чтобы заметить, насколько незаметно я научилась думать его интонациями.
Мама сняла серьги и завернула их в бумажную салфетку.
— Уши разболелись. Непривычно, тяжёлые.
Я сразу узнала эти серьги. Она надевала их и на мою свадьбу.
— Мам, я знала про рассадку заранее, — сказала я.
Папа поднял глаза от меню.
— Дмитрий сказал, что возле окна сквозит. А я сделала вид, будто поверила. И про фартук я тебе зачем-то сказала. И когда ты звонишь из столовой, я прошу выйти в коридор, чтобы он не слышал шум.
— Там и правда громко, — начала мама.
— Можно я договорю?
Она замолчала и сцепила пальцы на коленях.
— Я всё надеялась: если меньше рассказывать ему о нашей жизни, он перестанет кривиться. Думала, со временем привыкнет к вам. А получилось, что вы всё время должны были подстраиваться и стараться ему понравиться.
К столику подошла официантка с чайником. Я оборвала фразу и дождалась, пока она расставит чашки, положит ложки и отойдёт.
— Ты не должна была отдавать мне свою рыбу.
Мама коснулась переносицы и несколько секунд сидела с закрытыми глазами.
— А что мне оставалось делать, Дарья? Есть самой, пока ты рядом сидишь голодная?
Папа аккуратно убрал её руку от лица и протянул чистую салфетку.
— Мы думали, тебе так проще, — сказала мама. — Ты ведь сама просила нас лишнего не говорить. Вот мы и молчали. Только я всё никак не могла понять, что именно считается лишним.
Мне хотелось вскочить, обнять её, тут же всё исправить, заказать ещё еды, укрыть её плечи своим плащом. Но я только сидела напротив и слушала, потому что раньше слишком часто перебивала её словами: «Мам, ну не обижайся».
Мама провела пальцами по краю чашки и тихо продолжила:
— Я на работе теперь по-другому о тебе рассказываю.