На ободке тарелки остался едва заметный отпечаток маминого пальца. Она придержала посуду всего на секунду, когда свекровь потянула её к себе, а потом сразу разжала руку.
— Дарья, тебе место накрыли за главным столом, — ровным тоном произнесла Валентина Сергеевна. — Тут и так не развернуться. Пересядь, пожалуйста.
Перед мамой и отцом стояли две тарелки с судаком. Моя, третья, вдруг приподнялась над белой скатертью и медленно поплыла назад, к центральному столу. Я смотрела не на свекровь, а на рыбу: на румяную корочку, на тонкую веточку розмарина, которая подрагивала от каждого её шага. Почему-то именно эта зелёная веточка удерживала мой взгляд и не давала поднять глаза.
— Хочешь, я тебе свою половину отдам? — тихо спросила мама. — Мне целой порции всё равно много.
Она уже потянулась к ножу.
За моей спиной раздался смех. Ведущий как раз шутил о том, что юбилярша в свои шестьдесят выглядит максимум на сорок пять. Музыкант торжественно взял несколько аккордов, а официант поставил возле папиного локтя корзинку с хлебом.
— Дарья, — негромко сказал отец, — ты только не начинай сейчас из-за нас.
Всего двадцать минут назад Дмитрий задержал меня у гардероба.
— На юбилее, пожалуйста, помолчи, — сказал он. — Твои родители не нашего круга.
Он говорил почти шёпотом и в это же время поправлял цепочку у меня на шее. Наверное, со стороны мы выглядели очень трогательно: внимательный муж заботливо помогает жене, а она стоит перед ним, опустив голову.
— Что значит — помолчи? — не сразу поняла я.
— Не надо просить для них микрофон. Мама пригласила деловых партнёров, управляющего банком. А у твоего отца опять начнутся эти истории про ремонт и шуточки не к месту. Обойдёмся без самодеятельности.
Папа хотел сказать всего пару поздравительных фраз. Накануне он звонил мне, чтобы ещё раз уточнить отчество свекрови, хотя знал его уже восемь лет.
— Боюсь, от волнения перепутаю, — объяснял он. — Мама тут мне набросала текст. Я немного от себя добавил.
Я собиралась ответить Дмитрию. Даже рот открыла. Но в этот момент подошла гардеробщица с номерком, и вместо ответа мужу я почему-то сказала ей: «Спасибо».
Дмитрий решил, что моё молчание означает согласие.
Теперь он сидел у главного стола рядом с пустым стулом, к которому Валентина Сергеевна несла мою тарелку. Он постучал пальцем по циферблату часов: возвращайся, скоро семейное видео.
Мама тем временем придвинула ко мне половину своей рыбы.
— Не надо, мам.
— Ты же с утра почти ничего не ела.
А с утра я действительно носилась по банкетному залу: развешивала фотографии, сверяла рассадку, разыскивала свечи нужного оттенка. Дмитрий говорил: «У тебя лучше всех получается такая организация». Я радовалась этой похвале. Даже отгул на работе взяла ради подготовки.
Моих родителей посадили за маленький столик у двери в служебный коридор. Туда же поставили ещё два стула — для фотографа и музыканта, чтобы они могли перекусить в перерыве. Папа сидел вполоборота: у него за спиной каждые несколько минут проносили подносы.
Когда вчера я увидела план рассадки, Дмитрий сказал, что возле окна сквозняк. Я пошла проверять, плотно ли оно закрывается. А вот почему для моих мамы и папы вообще не нашлось места за общим столом, я тогда не спросила.
— Рыба как? — выдавила я.
— Вкусная, — ответил отец. — Только остывает, пока ты на неё смотришь.
Он попытался улыбнуться. На манжете его белой рубашки торчала булавка: утром оторвалась пуговица, а мама заметила это уже в такси. Папа старательно держал эту руку под столом. На второй виднелись старые рабочие порезы — неглубокие, давно зажившие. Он всё ещё ремонтировал трамваи в депо, хотя уже мог бы спокойно уйти на пенсию.
Мама работала поваром в школьной столовой. К юбилею она специально купила бордовую блузку и по видеосвязи спрашивала меня, не выглядит ли слишком нарядно. Я тогда засмеялась и сказала: «Главное, фартук свой не захвати».
Сейчас эта собственная фраза всплыла в памяти так отчётливо, что я невольно провела ладонью по губам.
— Давайте я попрошу, чтобы нас пересадили.
— Дарья, — мама отложила нож, — мы спокойно поедим и уедем. У людей праздник, не надо.
Она смотрела не на меня, а куда-то в сторону. Раньше у неё появлялся точно такой взгляд, когда она не хотела обсуждать при мне деньги.
И в эту секунду в зале погас верхний свет.
На экране возникла наша свадебная фотография. Мы с Дмитрием стояли у загса, его мама обнимала нас обоих. Крупный план, белые розы, яркое летнее солнце.
Я прекрасно знала, что осталось за пределами кадра. Слева стоял мой отец, справа — мама. У неё тогда была смешная маленькая сумочка на цепочке, одолженная у соседки. Именно я передавала монтажёру этот снимок целиком.
— А вот наша красавица Дарья, — раздался записанный голос Дмитрия. — Восемь лет назад она стала частью нашей семьи.
Папа чуть наклонился вперёд, всматриваясь в экран. Мама опустила глаза на свои руки.
Я поднялась со стула.
— Мы сейчас уезжаем.
— Подожди, доченька, — растерялась мама. — Ты хоть торт попробуешь.
— Мам, я еду с вами.
Она посмотрела на меня с таким недоверием, что мне стало страшно.
Дмитрий перехватил меня у общего стола. В полумраке он продолжал улыбаться гостям, но пальцы его крепко сжали мой локоть.
— Что за прогулки по залу? Сейчас твоя очередь говорить маме поздравление.
— Моего поздравления не будет. Мы уходим.
— Ты решила испортить ей вечер?
Я осторожно высвободила руку.
— Покажи полную фотографию.
— Какую ещё фотографию?
— Свадебную. Ту, где есть мои родители.
Он быстро бросил взгляд на экран.
— Там горизонтальный формат. Их пришлось обрезать, чтобы мы нормально поместились.
— Я видела монтаж до правок. Там всё помещалось.
До этой минуты во мне ещё теплилась надежда, что Дмитрий удивится. Скажет: ошибка, сейчас всё исправим. Но он лишь понизил голос:
— Дарья, ты ведь отлично понимаешь, для кого вообще делалось это видео.
Рядом остановилась Валентина Сергеевна. На её груди поблёскивала та самая брошь.