Дмитрий настаивал, что это родители настроили меня против него. Я предложила: давай сходим к семейному психологу вдвоём — без моих родных, без его мамы, просто мы. Он только фыркнул:
— Чтобы какая-то чужая тётка за мои же деньги объясняла мне, как разговаривать?
Я молча убрала телефон в сторону. Спустя неделю сняла маленькую квартиру рядом с работой. Документы на развод подала сама. По вечерам иногда становилось так тихо, что я включала телевизор просто ради чужих голосов. Но ни разу не набрала Дмитрия и не попросила вернуть меня обратно.
В первую же субботу мама пришла ко мне с большим пакетом. Я уже открыла рот, чтобы сказать, что продукты у меня есть, но внутри лежали не контейнеры с едой, а две пары домашних тапочек — для неё и для папы.
— У тебя пол холодный, — объяснила она. — А мы ведь будем приходить.
Она аккуратно поставила тапочки под вешалку, постояла немного и спросила:
— Пальто куда можно повесить?
— Мам, куда хочешь.
— Нет, — покачала она головой. — Я хочу понимать, как у тебя заведено.
Мы вместе выбрали крючок. Казалось бы, пустяк, но у меня защипало глаза. В прихожей нашей с Дмитрием квартиры мамино пальто неизменно мешало открывать шкаф. И она привыкла сразу уточнять, куда его убрать, чтобы никому не быть неудобной.
В тот день мы вымыли окно, сварили покупные пельмени и долго спорили, нужны ли на кухне занавески. Мама уверяла, что без них неуютно. Я сказала, что пока не хочу ничего вешать. Она только пожала плечами и убрала сантиметровую ленту.
— Значит, поживёшь без занавесок.
Валентина Сергеевна пришла ко мне в офис в конце ноября. Я вышла к ней в холл. Она стояла у подоконника и держала в руках конверт.
— Это вам с родителями, — сказала она. — За тот испорченный вечер. Я не знала, сколько вы тогда заплатили.
Конверт я не взяла.
— Мы сами рассчитались за ужин.
Свекровь спрятала деньги обратно в сумку. И только тогда я заметила пластырь у неё на пальце.
— Вы порезались?
— Клиентку стригла, — ответила она. — Мастер заболела, пришлось подменить. Руки уже отвыкли.
Она усмехнулась, но тут же сжала губы.
— Дмитрий увидел фотографию из салона. Клиентка выложила. Позвонил и начал: зачем, мол, ты снова встала за кресло, у тебя же теперь другой статус. Просил удалить.
Я прислонилась плечом к стене. Валентина Сергеевна смотрела через стекло на двор, где дворник сгребал мокрые листья в тяжёлую кучу.
— А я ему сказала, что его первый костюм были куплен руками, которые вот так работали. А он мне: «Мам, ну зачем это показывать всем».
Она замолчала на несколько секунд.
— Я ведь сама ему твердила, что мы из всего этого выросли.
Мимо прошли двое моих коллег. Я поздоровалась. Валентина Сергеевна дождалась, пока за ними закроется дверь, и продолжила тише:
— На юбилее мне очень хотелось, чтобы он мной гордился. Я всё смотрела на него: доволен или нет. Даже когда ваши фотографии убрали, я сказала, что Дмитрию лучше знать, он всё организовывал.
— А тарелку вы вынесли сами, — напомнила я.
Она опустила взгляд.
— Да. Сама.
Мы ещё немного постояли в холле. Я не позвала её на чай. Она и не попросила.
— Можно я позвоню вашей маме? — спросила она перед уходом.
— Я сначала узнаю, хочет ли она.
Мама согласилась только через два дня. О самом разговоре почти ничего не рассказала.
— Извинилась, — сказала она коротко. — Я её выслушала.
Подругами они не стали. В гости на праздники друг к другу не ходили. Но Валентина Сергеевна перестала передавать через знакомых, что мне пора одуматься. На тот момент и этого было достаточно.
В декабре мы с папой поехали распечатывать фотографию из кафе. Он хотел устроить маме сюрприз, но сдал себя с самого утра: спросил, куда она спрятала тот самый невручённый альбом.
— В шкаф, на верхнюю полку, — донеслось из ванной. — И берите снимок, где я не моргнула.
Вечером мы разложили альбом на кухонном столе. На первой странице была свадебная фотография родителей: маленькая тесная комната, чужие стулья, папа в пиджаке, который явно был ему коротковат. Он достал из коробки старые снимки и весь день возился с уголками, чтобы не приклеивать фотографии намертво.
Потом шли мои школьные фото, я с дипломом, мы втроём у моря. Для снимка из кафе папа оставил последнюю заполненную страницу. А дальше ещё лежала толстая пачка чистых листов.
Мама долго смотрела на новую фотографию. Провела пальцем по своему лицу, потом по папиной закатанной манжете.
— А я тут, оказывается, хорошо вышла, — произнесла она с искренним удивлением.
— Конечно хорошо, — сказал папа. — Тебя же наконец нормально накормили.
Она рассмеялась, легонько толкнула его плечом и придвинула альбом ко мне.
Я взяла телефон и открыла нашу свадебную фотографию — ту самую, полную, которую восемь лет хранила среди сотен других снимков. Мы стояли на ней впятером, тесно прижавшись друг к другу: папа неловко держал букет у бока, мама цеплялась за мою руку, Валентина Сергеевна обнимала нас с Дмитрием.
— Эту тоже распечатаем, — сказала я.
— Прямо со всеми? — осторожно уточнила мама.
— Со всеми. Тогда я была счастлива.
Мама кивнула и убрала прядь волос за ухо. На столе лежала её обычная резинка, рядом остывали три кружки чая.
Я придвинула стул ближе и положила голову ей на плечо. Сначала она замерла. Наверное, я очень давно так не делала. Потом одной рукой обняла меня, а другой начала перелистывать альбом с первой страницы.
— Вот здесь тебе семь лет, — сказала она. — Ты после утренника ни за что не хотела снимать платье. Даже обедать в нём села.
— А это где?
— А это ты уснула в электричке. Мы возвращались домой.
Папа поднялся, чтобы снова поставить чайник. Мама продолжала рассказывать, поправляла уголки снимков, вспоминала имена и смешные мелочи. Я сидела рядом и слушала. И она больше не спрашивала, не слишком ли много говорит.