Ольга какое-то мгновение таращилась на собственную ладонь, будто не сразу поняла, куда исчезли деньги. Затем медленно перевела взгляд на Марину. Потом снова — на разжатые пальцы.
— Ты… ты вообще что творишь? — голос у неё сорвался на визг. — Ты в своём уме?!
— Забираю то, что вы нам должны, — ровно ответила Марина. Она говорила удивительно спокойно, словно самое тяжёлое уже было позади: сомнения, терпение, натянутые улыбки и бесконечные выходные, когда приходилось делать вид, будто всё нормально. — Мясо, овощи, напитки, уголь. Каждую субботу и воскресенье. Сумма примерно такая и выходит. Если хочешь — могу показать чеки, я их не выбрасывала.
— Да как ты смеешь! Это мне подарили!
— А мне это — возмещение.
Ольга резко поднялась, бросилась к купюре, но Марина отступила на шаг. Тогда золовка рванулась следом, вцепилась ей в запястье, и несколько секунд они стояли почти вплотную, удерживая между собой смятую бумажку. Только теперь это уже были не просто деньги. В этой купюре будто собрались все недосказанные обиды, все промолчанные просьбы и весь этот бесконечный май с шашлыками за чужой счёт.
— Верни! — прошипела Ольга. — У меня день рождения!
— А кто этот праздник тащил на себе? — Марина даже не повысила голос. — Кто закупал продукты, мариновал, жарил, накрывал на стол? За чей счёт твои дети пол-лета ели баранину?
— Дмитрий! — выкрикнула Ольга, оборачиваясь.
Дмитрий уже шёл от мангала. Он был бледный, губы сжаты в тонкую линию.
— Марина, — произнёс он негромко. — Отдай ей.
— Нет.
— Марин…
— Нет, Дмитрий. — Она посмотрела на мужа без ярости, почти мягко. — Ты всё время хотел, чтобы не было неловко. Вот она, эта неловкость. Теперь разбирайся.
Он оказался между ними. Осторожно взял Марину за руку, потом попытался разжать пальцы Ольги. Прошло всего несколько секунд, но тишина вокруг растянулась так, будто все замерли на целую вечность. Наконец Ольга отпустила.
Не потому, что согласилась.
А потому, что поняла: спор проигран. И проигран при свидетелях.
Гостьи начали собираться примерно через полчаса. До торта так никто и не дотронулся. Ольга уехала последней, с Мариной не простилась, только что-то зло бросила Дмитрию возле машины. Сергей стоял рядом и смотрел себе под ноги. Дети, так и не разобравшись, почему взрослые вдруг стали такими странными, помахали Илье из окна.
Поздно ночью Дмитрий лежал рядом и долго молчал. Потом всё-таки сказал:
— Можно было просто поговорить с ней.
— Я разговаривала с тобой, — тихо ответила Марина. — И не один раз.
Он замолчал. Потом выдохнул:
— Она очень обиделась.
— Понимаю.
— Наверное, больше не приедет.
Марина смотрела в потолок. За окном стрекотали кузнечики, от мангала всё ещё тянуло остывшим углём, а из сада доносился густой запах ночных цветов.
— Понимаю, — повторила она.
И сожаления в её голосе не было.
Ольга не появилась ни в следующие выходные, ни через неделю. Дмитрию она звонила, но с Мариной говорить отказывалась. Потом через общих знакомых до них дошли рассказы о том, как невестка «устроила позор на дне рождения» и «украла подаренные деньги».
Марина слушала эти пересказы без особого интереса и только пожимала плечами.
Дмитрий сначала злился. Потом его раздражение куда-то ушло. А однажды вечером он, не глядя на жену, сказал:
— Она сама довела до этого. Я просто не хотел себе в этом признаться.
Марина ничего не стала отвечать. Лишь налила ему чай и подвинула поближе сахарницу.
На следующих выходных они поехали на дачу втроём — только они с Ильёй. Купили обычную курицу, без всяких изысков и баранины. Пожарили её спокойно, не суетясь и никого не обслуживая. Илья носился по участку с сачком, гоняясь за бабочками, Дмитрий устроился с книгой в гамаке, а Марина пропалывала грядки и слушала, как где-то за лесом перекликаются птицы.
Было тихо. Легко. По-настоящему хорошо.
Так, как у них уже давно не бывало.