Наталья прошла в детскую. Полина уже сидела в своей кроватке, всхлипывала и тянула к ней пухлые ладошки. По времени давно пора было дать ребенку смесь, но кормить малышку оказалось попросту нечем. Та самая пачка гипоаллергенного питания, которую Наталья с трудом заказала через интернет-аптеку, потому что поставки постоянно срывались, теперь лежала на кухонном полу совершенно пустая. Кирилл с Денисом придумали себе «спортивный коктейль»: высыпали порошок, размешали его с молоком и вишневым вареньем, а когда вкус им не понравился, остатки без всяких угрызений совести отправили в раковину.
Прижав к себе теплое, разгоряченное после сна тельце дочери, Наталья вернулась на кухню. Она включила чайник, дождалась, пока вода станет теплой, плеснула немного в детскую бутылочку и размешала там последнюю ложку сахара, соскребая крупинки со дна банки.
— Потерпи, моя хорошая, — тихо бормотала она, покачивая Полину на руках. — Мама сейчас что-нибудь придумает. Мы с тобой выдержим. Обязательно выдержим.
В этот момент кухонная дверь распахнулась от грубого пинка. На пороге нарисовался Кирилл — худой, нескладный подросток с жирными прядями волос и воспаленными прыщами на подбородке. Он скользнул по Наталье наглым, ленивым взглядом, будто она была не взрослым человеком, а обслуживающим персоналом.
— Теть Наташ, а пожрать что есть? — протянул он. — В холодильнике пусто. Дядя Антон сказал, ты нам пельмени сваришь или пиццу закажешь.
Наталья вдруг ощутила, как внутри, прямо под ребрами, поднимается что-то тяжелое и холодное. Это было не привычное испуганное сжатие, не покорность, с которой она годами проглатывала чужую грубость. Это была глухая, ледяная злость — спокойная и оттого особенно страшная.
— Кирилл, — произнесла она негромко, но каждое слово прозвучало ясно. — За три часа вы умудрились съесть пятилитровую кастрюлю борща, две упаковки сосисок, весь хлеб, все фрукты и еще выпили питание моей дочери. Больше еды в доме нет.
Подросток презрительно фыркнул и искривил губы.
— Борщ, между прочим, кислый был. А ваше детское питание — вообще гадость, как мел какой-то. Ты что, ничего не закажешь? Мы с Денисом в приставку играем, у нас перерыв. Давай роллы или бургеры. Дядя Антон говорил, у тебя карточка есть.
— Выйди из кухни, — сказала Наталья.
Она даже не повысила голос, но в ее тоне появилось нечто такое, от чего Кирилл машинально отступил на полшага. Его самоуверенная физиономия вытянулась: он явно не ожидал, что тихая тетка, которую все привыкли считать бессловесной, посмеет говорить с ним подобным образом.
— Ты чего, теть Наташ? Я дяде Антону сейчас скажу!
— Вон, — повторила она. — Немедленно.
Кирилл шумно втянул носом воздух, развернулся и почти бегом понесся жаловаться. Уже через мгновение из коридора донесся тяжелый, злой топот. Антон ворвался на кухню красный, с перекошенным от ярости лицом.
— Ты что себе позволяешь?! — рявкнул он. — На кого ты голос поднимаешь, ненормальная? Парень нормально спросил, по-человечески, а ты на него набросилась! Быстро взяла телефон и заказала им пиццу. Две большие. С ветчиной и сыром!
— Дай деньги, — ровно ответила Наталья, глядя не в глаза, а прямо ему в переносицу.
Антон запнулся. На долю секунды в его взгляде мелькнула растерянность, но он тут же снова натянул на себя выражение оскорбленного хозяина дома.
— У тебя свои есть! Декретные получаешь! Не изображай из себя нищенку!
— Декретные ушли на коммуналку за эту квартиру, — ледяным тоном напомнила Наталья. — За ту самую коммуналку, которую ты обещал закрыть еще три недели назад. На моем счету осталось девяносто шесть гривен. Хочешь угощать племянников пиццей — доставай свою карту и оплачивай.
— Ты прекрасно знаешь, что у меня лимит по карте закончился, я Юлии на сапоги перевел! — взорвался муж, даже не замечая, насколько дико звучат его слова. — Могла бы у матери своей занять! Для семьи жалко, да? Все, хватит мне голову морочить. Сходи к соседке, перехвати восемьсот гривен до понедельника. Дети голодные сидят!
Наталья молча смотрела на человека, с которым прожила четыре года. И вдруг будто что-то щелкнуло. Пелена, годами застилавшая ей глаза, исчезла разом. Словно над ним включили яркий безжалостный свет, и она увидела каждую деталь: рыхлое самодовольное лицо, капли слюны в уголках рта, дешевую уверенность мелкого домашнего тирана, способного быть грозным только перед женщиной с младенцем на руках.
Перед ней больше не было ни опоры, ни любимого мужчины, ни отца ее ребенка. Перед Натальей стоял трусливый, избалованный приспособленец, который привык жить за счет ее терпения и считать это нормой.
— Я никуда не пойду, — сказала она.
— Что?! — Антон шагнул ближе и вскинул руку в угрожающем жесте. — Ты как со мной разговариваешь? Забыла, кто здесь хозяин?
— Руку опусти, Антон.