— Он живой?! — сорвавшимся голосом выкрикнул бригадир дядя Сергей и рухнул рядом с Иваном прямо в снег. — Иван, слышишь? Иван! Дышит… Дышит, родимый! Женщины, одеяла сюда! Быстро! В медпункт его, потом в больницу! На руках понесём, только осторожно!
Те самые мужики, что ещё вчера отворачивались при встрече, плевали в сторону и делали вид, будто не замечают его на улице, теперь поднимали Ивана бережно, почти с благоговением. Тяжёлое, обмякшее тело передавали с рук на руки так осторожно, словно боялись причинить ему лишнюю боль, и двинулись сквозь метель к дороге.
В себя он пришёл лишь на третьи сутки, уже в районной больнице.
Спина будто тлела изнутри, стянутая плотными слоями повязок. Губы пересохли, язык едва шевелился. Иван с трудом приоткрыл глаза и медленно повернул голову.
Возле кровати, на скрипучем стуле, сидела Наталья. Осунувшаяся, белая как полотно, с тёмными кругами под глазами, с туго забинтованной ногой. Рядом, устроившись на самом краешке матраса, притихла София. Девочка осторожно водила маленькой тёплой ладошкой по его забинтованной, обожжённой руке, будто боялась, что он снова исчезнет, если перестанет его касаться.
— Очнулся… сокол мой, — едва слышно выдохнула Наталья, и слёзы сразу покатились по её щекам. — Живой… Господи, благодарю…
У двери кто-то неловко переступил с ноги на ногу.
На пороге палаты появились председатель сельской громады и директор пилорамы Андрей Павлович. Директор держал в руках большую плетёную корзину: в ней лежали румяные яблоки, палка колбасы и несколько банок густого мёда.
Мужчины подошли к койке, сняли шапки и какое-то время молчали, не решаясь поднять глаза. Наконец Андрей Павлович тяжело вздохнул, шагнул ближе и протянул Ивану широкую, загрубевшую от работы ладонь.
— Ты уж… прости нас, Иван, — сказал он глухо. — Дураками были. Закрыли глаза своей правотой, а человека за прошлым твоим не увидели. Если бы не ты, не сидели бы сейчас здесь ни Наталья, ни малая.
Он положил на тумбочку плотный запечатанный конверт.
— Это ребята с пилорамы собрали, кто сколько смог. На лекарства, на перевязки, на всё, что понадобится. А выпишешься — приходи в гараж. Новый колёсный трактор привезли, с гидравликой. Другому я его не доверю. Мы ведь помним, какие у тебя руки. Золотые руки. И дом… дом Наталье весной всей громадой поднимем заново. А ты будешь главным по стройке, если согласишься.
Иван долго смотрел то на протянутую ладонь, то на корзину с гостинцами, то на Наталью, которая беззвучно плакала, прикрывая рот пальцами.
Потом он медленно, с усилием приподнял перевязанную руку и крепко сжал ладонь Андрея Павловича.
— Спасибо, Андрей Павлович, — хрипло произнёс он. — Выйду. До весны обязательно на ноги встану.
Зима тем временем перевалила за середину.
В декабре Ивана отпустили домой. Сгоревшую хату Натальи до весны восстановить было невозможно, и тогда село взялось за дело иначе: все вместе помогли привести в порядок просторный пятистенок Ивана. Привезли сухих дров, вставили двойные рамы, заново выбелили печь, подлатали крыльцо, застелили пол тёплыми домоткаными дорожками.
Наталья с Софией перебрались к нему. И теперь уже никто в селе не смел шептаться им вслед. Каждая женщина, каждый мужчина знали, какой ценой досталась им эта тихая крыша над головой.
По утрам в доме пахло поджаренной картошкой, горячим чаем и смородиновым листом.
Иван сидел за чистым, гладко выструганным столом в тёмно-синей фланелевой рубашке. Спина ещё ныла, особенно к вечеру, но руки уже скучали по настоящей работе — тяжёлой, честной, нужной. София забралась к нему на колени и положила перед ним новую липовую птичку, которую он только что вырезал. У птицы были широко раскрытые крылья.
— Дядя Иван, — спросила девочка тихо, — а весной она научится летать?
Иван посмотрел на Наталью. Та хлопотала у печи, вынимая ухватом чугунок, но, почувствовав его взгляд, обернулась. В её глазах было столько спокойного света, тепла и родной нежности, что у него вдруг стало легко на душе — будто тяжесть, носимая годами, наконец сошла с плеч.
Он улыбнулся открыто, по-настоящему.
— Научится, Софийка, — ответил Иван. — Обязательно научится. Весной всё поднимается на крыло, когда приходит тепло.