Пурга взвыла так, будто кто-то огромный рвал ночь на клочья. Старые ели за околицей скрипели и трещали под напором ветра, словно пересохшие лучины. Уже через час оборвались провода, и всё село утонуло в густой, непроглядной темноте, наполненной свистом, гулом и снежной круговертью.
Иван в ту ночь так и не сомкнул глаз. Он сидел возле раскалённой печи и прислушивался, как под ударами метели жалобно стонут стены старого сруба, как дрожат оконные рамы, будто дом вот-вот сорвётся с места.
И вдруг сквозь этот бешеный вой прорезался иной звук — тяжёлый, длинный треск, от которого мороз прошёл по коже. А следом из соседнего двора донёсся детский крик — пронзительный, отчаянный, полный такого ужаса, что Иван вскочил, не думая ни о чём.
Он вылетел на крыльцо прямо в одной рубахе.
У дома Натальи, всего в каких-то пятидесяти метрах, творилось страшное. Огромная старая сосна, что много лет росла на меже, не выдержала натиска бури и рухнула на избу. Мощный ствол проломил крышу как раз над спальней, смял стропила, разворотил пристройку. Из выбитых окон клубами валил серый, едкий дым: падая, дерево сдвинуло печную трубу, и тлеющая сажа уже раздула внутри огонь.
— Наталья! — крикнул Иван, но ветер мгновенно разорвал его голос и швырнул в лицо колючую ледяную крошку.
Он метнулся обратно в сени, нащупал тяжёлый плотницкий топор, кое-как натянул куртку и кинулся через двор. Снег бил в глаза, ноги проваливались почти по пояс, но он упорно продирался вперёд.
Калитку завалило сучьями. Иван, не теряя времени, перемахнул через забор, добрался до перекошенной двери и с силой выбил её ногой. В сенях сразу ударило в грудь удушливым гаром. Дышать было почти невозможно.
На кухонном полу лежала Наталья. Её придавила упавшая дубовая балка. Женщина хрипло стонала, тщетно пытаясь высвободить ногу. А из провала в потолке спальни уже вырывались рыжие языки пламени, жадно цепляясь за сухую дранку и почерневшие доски.
— Иван… — с трудом выдавила она, задыхаясь от дыма. — София… там… под кровать забилась… Стену перекосило, дверь заклинило… Спаси мою девочку!
Иван бросился к балке. Уперся плечами, сцепил зубы и потянул вверх, будто хотел поднять на себе весь рухнувший дом. От нечеловеческого усилия у него вздулись жилы на шее, лицо налилось кровью. Но тело, привыкшее за долгие годы к тяжёлой работе на лесозаготовках, выдержало. Бревно дрогнуло. Ещё рывок — и он сумел приподнять его, а затем отшвырнул в сторону.
— Ползи к двери, Наталья! Наружу! Слышишь? Ползи!
Сам он уже рванул к спальне. Дверной проём повело так, что створка встала намертво. Иван вскинул топор. Первый удар расколол доску, второй выбил щепу, третий заставил дверь податься. Он рубил яростно, не чувствуя ни дыма, ни жара, пока не проломил себе проход.
В спальне огонь уже гудел, как живой зверь. С потолка сыпались раскалённые угли, тлели занавески, дым стелился низко и густо. Под старой железной кроватью, свернувшись комочком, металась в полузабытьи девятилетняя София.
Иван опустился на колени, вытащил девочку из-под кровати, сорвал с неё тлеющий край одеяла и тут же завернул ребёнка в другое, шерстяное, ещё не тронутое пламенем. Прижал её к груди и бросился обратно.
В ту же секунду над ним с оглушительным треском сорвалась поперечная балка перекрытия.
Он успел только согнуться дугой и накрыть Софию собой. Горящее бревно ударило его по спине со всей тяжестью, распороло куртку, обожгло кожу так, что перед глазами вспыхнули кровавые круги. Зубы лязгнули от боли. Но Иван не рухнул. Сделал один шаг, потом второй, плечом выломал почерневшую раму и вместе с ребёнком вывалился в сугроб.
За его спиной дом взревел — и крыша, не выдержав, обрушилась внутрь, выбросив в чёрное небо сноп искр.
К пожарищу уже сбегались люди с вёдрами, лопатами, кто в чём был. Видно, кто-то всё-таки заметил зарево сквозь метель. Первым прибежал председатель, следом за ним — мужики с пилорамы, женщины из соседних дворов.
И все замерли перед страшной картиной: Наталья сидела прямо на снегу и прижимала к себе живую, почти невредимую Софию, а рядом, на сугробе, почерневшем от копоти и крови, без сознания лежал Иван. Спина его куртки была выжжена до клочьев, под ней темнели жуткие ожоги, а пальцы рук всё ещё судорожно сжимали топорище.