Наталья узнала о первой измене в мае — совершенно случайно. Её собственный телефон сел, а за окном уже сгущались тучи: на верёвке досыхало бельё, и нужно было понять, успеет ли она снять его до дождя. Она взяла телефон мужа, открыла браузер, чтобы посмотреть прогноз, и замерла. На экране висела незакрытая переписка. Женщина. Чужая, ласковая, слишком откровенная. В сообщениях было столько подробностей, что у Натальи перед глазами потемнело.
Она опустилась на кухонный стул и долго смотрела в экран, не в силах ни моргнуть, ни вздохнуть нормально. Дождь всё-таки начался. Капли застучали по стеклу, бельё во дворе намокало, но Наталья так и не смогла подняться.
Алексей вернулся только вечером. Пришёл с работы усталый, в рабочей робе, пахнущей маслом и железом. Едва переступил порог, сразу заговорил — про двигатель, про новый заказ, про какую-то деталь. Но на полуслове замолчал.
Он увидел её лицо.
— Ты всё знаешь, — произнёс он не вопросом, а будто уже вынес себе приговор.
Наталья молча кивнула.
Алексей сел на табурет, сжал голову руками и вдруг заплакал. Не тихо, не сдержанно — тяжело, надрывно, по-мужски. Говорил, что он идиот. Что его будто ослепило. Что та женщина — продавщица из райцентра, случайность, глупая встреча, ничего настоящего. Что любит он только Наталью. Что без неё пропадёт. Что всё понял, всё осознал, и подобного больше не случится никогда.
Наталья слушала, не перебивая. Их сыну Ивану было тринадцать: вытянувшийся, нескладный подросток, очень похожий на отца. Развод означал не просто разойтись. Надо было делить дом, мебель, жизнь, ребёнка. Этот дом они поднимали вдвоём пятнадцать лет назад, собственными руками. Закладывали фундамент ещё тогда, когда Наталья ходила беременная Иваном. Здесь всё было общее: каждый забитый гвоздь, каждая доска, каждая половица.
Наконец она сказала:
— Я прощаю тебя. Но только один раз. Услышь меня: один.
Алексей клялся, что услышал. И следующие полгода действительно будто стал другим. Даже лучше, чем был до измены. Оказалось, он умеет быть внимательным. Может приносить цветы — пусть не покупные, а полевые ромашки, сорванные у дороги, но всё-таки приносить. Может по воскресеньям печь блины. Может обращаться к жене не привычным «мать», а мягким, почти забытым: «Наташ». Выяснилось, что всё это ему было по силам — просто раньше он не считал нужным.
Наталья понемногу оттаивала. Осторожно, медленно, как земля после затяжной зимы. Сперва перестала вздрагивать, когда он случайно касался её плеча. Потом начала отвечать улыбкой. А спустя время они даже снова смеялись вместе — вдвоём на кухне, когда Иван уже спал. Алексей рассказывал смешные истории про клиентов на станции техобслуживания, Наталья делилась школьными случаями. Она преподавала украинский язык и литературу в сельской школе: в параллели всего двадцать пять детей, от первого до одиннадцатого класса. И шутила, что её ученики — самые честные читатели на свете: если им скучно, они не делают вид, а зевают во весь голос.
К весне Наталья почти поверила. Почти убедила себя, что та майская история была страшной ошибкой, через которую они прошли и стали крепче. Почти смогла забыть.
Но в апреле всё повторилось.
На этот раз она узнала не из телефона. Услышала случайно, возле магазина. Две соседки стояли у крыльца и не заметили, как Наталья подошла ближе.
— …снова с той самой, — говорила баба Галина. — Сама видела. У реки, в его машине. Сидят, смеются…
— Да ну? — ахнула тётя Татьяна. — А Наталья-то в курсе?
— Откуда ей знать? Он же осторожный. В прошлом году попался — на коленях ползал, прощения вымаливал. А теперь опять за своё. Кобель, что с него взять…
Наталья постояла несколько секунд, словно её прибили к месту. Потом молча развернулась и пошла назад, домой. В руке болтался пакет с хлебом и молоком. Пальцы стали чужими, онемевшими. В голове глухо билось одно и то же: «Снова. С той же самой. Снова».
Дома она поставила пакет на стол, села и стала ждать.
Алексей пришёл около восьми. Был оживлённый: получил премию и хотел это отметить. Но, увидев жену, резко осёкся. Всё повторилось до жути точно — как год назад.
— Ты знаешь, — сказал он тем же глухим голосом.
— Знаю, — ответила Наталья. — С той же женщиной. У реки. В твоей машине.
Он побледнел.
— Наташ, я… я могу объяснить…
— Не нужно.
Она поднялась и подошла к окну. На улице сгущались сумерки: длинный весенний вечер, прозрачное небо с зеленоватым оттенком, где-то за рекой тявкала собака.
— В прошлом году, — тихо начала Наталья, — ты говорил, что эта женщина ничего для тебя не значит. Что это случайность. Что любишь ты только меня. Я тебе поверила. Простила. Дала второй шанс.
— Наташ, я…
— Помолчи. — Она обернулась. Лицо у неё было спокойным, даже пугающе спокойным. Так бывает перед грозой, когда воздух будто застывает и становится вязким. — Ты сказал — и я поверила. А теперь выясняется, что это всё та же женщина. Целый год, Алексей. Целый год ты мне лгал. Неделю ещё можно списать на безумие. Месяц — с трудом, но можно понять. Но год…
Алексей стоял посреди кухни с опущенными руками. Большой, широкоплечий мужчина с грубыми ладонями, покрытыми мозолями, вдруг выглядел не хозяином дома, а перепуганным мальчишкой, которого поймали на месте преступления.