Лицо у него налилось густой краской. Он нарочито тщательно расправлял салфетку у себя на коленях, будто был занят важным делом и будто вся эта сцена казалась ему такой же смешной, как остальным. Ирина Алексеевна молча опустила взгляд в тарелку.
Они промолчали. Проглотили унижение, не позволив себе ни слова. Наталья — тоже.
Обратно ехали почти без звука. Тишина в салоне была тяжелой, вязкой, будто ее можно было потрогать руками. Дмитрий вел машину и, судя по всему, считал вечер удавшимся: время от времени он тихо насвистывал себе под нос какой-то мотив. Наталья смотрела в темное боковое окно, по которому расползались дождевые дорожки, и мысленно перебирала последние три года их семейной жизни.
То, что произошло в ресторане, не было внезапной случайностью. Это был не сбой, не неловкая шутка, не разовая бестактность. Это было правило, по которому Дмитрий с самого начала выстроил их брак.
Его родственники в его личной системе ценностей стояли на особом пьедестале. Им многое прощалось заранее: грубость объяснялась возрастом, капризы — тонкой натурой, неуместные слова — семейной привычкой говорить прямо. Любой промах его родни немедленно обрастал оправданиями. А вот родители Натальи будто существовали где-то сбоку — как удобные второстепенные персонажи, над которыми можно подтрунивать без последствий.
В памяти начали всплывать отдельные эпизоды, и каждый вдруг становился частью одной и той же неприятной картины.
Всего месяц назад телефон Дмитрия зазвонил ранним воскресным утром. Он включил громкую связь, и по кухне разнесся голос Марины Юрьевны, которая подробно и с чувством рассказывала о своей пояснице.
— Представляешь, Димочка, с левой стороны так прихватывает, хоть ложись и не вставай. А этот недоучка в поликлинике манжету мне надел, давление меряет, а сам даже на экран толком не смотрит! — возмущенно жаловалась она.
— Мам, ты только не переживай, — тут же засуетился Дмитрий. — Хочешь, я тебя в частную клинику запишу? Там нормально посмотрят.
Именно в этот момент Наталья включила пылесос. Лицо мужа мгновенно изменилось. Он резко замахал руками, словно она совершила преступление, и прошипел сквозь зубы:
— Выключи сейчас же! Ты что, не видишь, маме плохо? Дай человеку спокойно выговориться!
Наталья молча нажала кнопку.
А уже на следующий день ей позвонила Ирина Алексеевна. Наталья стояла на кухне и спокойно разговаривала с матерью по громкой связи.
— Наташенька, я наконец-то подобрала идеальное соотношение для штруделя! — радостно сообщала мама. — Орехи лучше измельчать сразу с корицей, тогда аромат получается совсем другой…
Дмитрий как раз проходил мимо. Он картинно поднял глаза к потолку и достаточно громко, чтобы его услышали, бросил:
— Боже, снова радио включили. У нее там в голове круглосуточная кулинарная программа? Скажи, пусть канал переключит, у меня уже голова гудит.
Был и другой случай — примерно полгода назад. Марина Юрьевна совершенно забыла о годовщине их свадьбы. Даже короткой открытки в мессенджере не прислала. Когда Наталья осторожно заметила, что это как-то странно, Дмитрий моментально ощетинился.
— Наталья, моя мама бухгалтер, у нее конец квартала! — резко сказал он. — Она так выматывается, что может уснуть стоя. Не раздувай проблему на пустом месте. Она не обязана держать в голове все даты подряд.
Зато когда Ирина Алексеевна приехала к ним в гости и случайно купила обычный батон вместо цельнозернового хлеба, который ел Дмитрий, снисхождения уже не нашлось.
— Твоей маме, похоже, пора что-то для памяти принимать, — раздраженно бросил он тогда. — Я же нормально объяснил, какой хлеб нужен. У нее что, склероз начинается? Или она принципиально не слушает, когда ей говорят?
Все эти мелкие, на первый взгляд бытовые сцены вдруг сложились в одно большое и ясное полотно. Не случайные уколы. Не недоразумения. А постоянное, привычное неуважение.
Яркий свет фар встречной машины ударил в стекло и выдернул Наталью из воспоминаний. Она моргнула, отгоняя наваждение, и посмотрела на профиль мужа. Дмитрий все так же безмятежно вел машину сквозь дождь и насвистывал, будто ничего особенного не произошло.
— Почему ты сегодня заставил меня замолчать? — наконец спросила Наталья, не отрывая взгляда от окна.
Дмитрий тяжело выдохнул. Всем своим видом он показывал, что его снова втягивают в ненужный женский скандал.
— Началось, — устало произнес он. — Наталья, мы уже это проходили. Никто твоих родителей не оскорблял.
— Не оскорблял? — она резко повернулась к нему. — То есть когда я пошутила про шины твоего отца, ты сразу сказал: «Наталья, притормози, мои родители не клоуны». А когда твой дядя при всех назвал моего отца «агрономом на минималках» и ты смеялся громче остальных — это, значит, нормально?
— Не надо сравнивать несравнимое! — голос Дмитрия стал жестче, пальцы крепче сжали руль. — У моего отца сердце больное. Он человек старой школы, с ним надо аккуратнее. Он эти шины собирал в те времена, когда ничего было не достать, для него это память! А твой отец… ну, Наталья, давай честно. Эта его тетрадь с огурцами — это же правда смешно. Анатолий просто беззлобно пошутил. У нас в семье нормальное чувство юмора, мы можем посмеяться над собой. А вы сразу надуваетесь, делаете трагедию из пустяка и сидите с такими лицами, будто вас смертельно обидели.
— Мой отец не смеялся, Дмитрий, — тихо сказала Наталья. — Ему было больно.