Из чемодана он без малейшего смущения вывалил на диван целую кучу вещей. Футболки, джинсы, какие-то мятые толстовки тут же расползлись по обивке, а рукава и штанины свесились через подлокотники кресел, будто это была не гостиная, а склад забытых тряпок.
— Антон, устраивайся. Чаю налить? — всё еще стараясь держаться вежливо, спросила я.
— Та не, Екатерина, спасибо, — отозвался он, даже не обернувшись. — Мне бы быстро в душ и потом сразу за комп. У меня там… ну… консультация перед экзаменом.
При этом он уже тянулся к кнопке включения, словно всё остальное в квартире его совершенно не касалось.
Минут через тридцать Антон выбрался из ванной.
Я зашла туда следом — и на несколько секунд просто застыла на пороге.
По плитке расплылась вода, будто там не мылись, а устраивали маленький бассейн. Душевая шторка болталась криво, наполовину сорванная с колец. Моё хорошее полотенце, которым я пользовалась сама и никому не давала, лежало прямо на крышке унитаза. Раковина была вся в белых разводах зубной пасты, будто её пытались размазать по всей поверхности.
— Владимир, — тихо позвала я мужа уже в спальне. — Твой брат только что разгромил ванную. Пожалуйста, поговори с ним. Пусть хотя бы элементарно убирает за собой.
— Екатерина, ну не начинай, — сонно пробормотал Владимир, даже глаз толком не открыв. — Он с дороги, уставший, на нервах. Завтра скажу ему пару слов. Не раздувай проблему.
Через минуту он уже мирно храпел.
А я так и не смогла уснуть.
Из гостиной до самого утра тянулся этот бесконечный фон: приглушённое щёлканье клавиш, удары по мышке, злое шипение и внезапные выкрики. Время от времени Антон, забывая, что на нём наушники, орал что-то вроде:
— Да куда ты лезешь? Держи командный слот!
Вот так он, оказывается, «готовился». В наушниках сидел, да. Только контролировать собственный голос ему и в голову не приходило.
Я ворочалась под одеялом, смотрела на электронные цифры будильника и считала часы. Два. Потом три. Потом четыре. Сон так и не пришёл.
С началом рабочей недели всё окончательно покатилось под откос.
Очень быстро выяснилось, что Антон в быту совершенно беспомощен. Не в том милом смысле, когда человек чего-то не знает, а в самом раздражающем: взрослый парень не способен сделать за собой ни одной элементарной вещи, если рядом нет мамы, которая подберёт, вытрет, помоет и накормит.
В понедельник я вернулась с работы голодная и уставшая.
Первым делом открыла холодильник — и у меня внутри всё похолодело.
Трёхлитровая кастрюля густого борща, который я сварила заранее, чтобы хватило хотя бы на пару дней, была вычищена почти до блеска. На самом дне сиротливо болталась одна несчастная картофелина.
Зато на кухонном столе возвышалась настоящая башня из грязной посуды. Тарелки стояли стопками, кружки были расставлены как попало, а сковородка, липкая от жира, будто нарочно лежала посередине.
Антон обнаружился в гостиной.
Шторы он задвинул наглухо, поэтому в комнате стоял полумрак. Воздух был тяжёлым, спертым, с неприятной смесью запахов — нестиранных носков, нагретой техники и давно не проветренного помещения. Сам деверь сидел перед монитором в одних трусах и с полным азартом уничтожал каких-то виртуальных зомби.
— Антон! — не выдержала я, повышая голос.
Он дёрнулся, будто его поймали на преступлении, и стянул наушники на шею.
— А? О, Екатерина, привет. Ты что-то хотела?
— Да, хотела. Например, понять, почему вся посуда после тебя стоит грязная. И куда делся борщ? Ты его весь съел?
— Ой, я просто так проголодался, — протянул он и виновато шмыгнул носом, глядя на меня до невозможности честными глазами. — У тебя он очень вкусный получился. Прям вообще классный. Почти как у мамы. А посуду я собирался помыть, честно. Просто сел готовиться, потом отвлёкся, времени вообще мало. Я потом всё уберу, мне только рейд закончить надо.
Я сжала руки так сильно, что ногти больно впились в ладони.
Сказать хотелось многое. Очень многое. Но я молча развернулась, ушла на кухню и сама перемыла всю эту чужую грязь, тарелку за тарелкой, кружку за кружкой.
Успокаивала себя одной-единственной мыслью: в пятницу он закроет свой хвост и уедет домой.
В четверг вечером я решила наконец прояснить ситуацию.
Ужин снова был на мне. После работы я простояла у плиты почти весь вечер и нажарила целую миску котлет. Половина исчезла почти сразу — Антон ел так, будто его не кормили несколько суток.
Когда мы сели за стол, я постаралась говорить спокойно:
— Ну что, Антон, завтра последний зачёт? Ты уже знаешь, во сколько у тебя автобус или поезд? Мама, наверное, тебя заждалась.
Он застыл с вилкой возле рта.
Потом как-то странно покосился на Владимира. А Владимир вдруг с таким интересом уставился на узор на своей тарелке, будто видел его впервые в жизни.
— Э-э… Екатерина, тут, понимаешь, такая история вышла, — начал Антон, заметно смущаясь и отводя глаза. — Нам сегодня сказали… В общем, преподаватель попался жутко вредный. Мне незачёт поставили. Пересдача только через две недели.
У меня внутри будто что-то провалилось.
— То есть как это понимать?
— Ну… мама сказала, что туда-сюда мотаться нет смысла. Только деньги зря тратить. Короче, я это… у вас ещё немного поживу. Две недели всего. Заодно практику производственную тут пройду. Староста договорился, меня на завод пристроили, надо будет только отчёты возить.
Я медленно повернулась к мужу.
— Владимир, ты об этом знал?
Он аккуратно положил приборы на стол и изобразил виноватую улыбку.
— Екатерина, ну солнышко, Антон только днём мне сказал. Что я должен был сделать? Выгнать родного брата на улицу? Его из общежития на лето выселяют из-за долгов по учёбе. Пусть поживёт пару недель. Тебе что, жалко тарелки супа для моего брата? Он же тихо сидит, никого не трогает.
Я смотрела на него и вдруг очень ясно поняла: моё мнение здесь вообще никого не интересует.
Две недели. Ещё четырнадцать ночей без нормального сна. Ещё горы посуды, чужие вещи по всей гостиной, запахи, шум, постоянное ощущение, что в собственной квартире я больше не хозяйка.
Я молча поднялась из-за стола и ушла в спальню. Дверь закрыла на замок.
Почти сразу за стеной раздался счастливый вопль Антона:
— Владимир, го в доту, пока твоя обижается!
К концу второй недели я поймала себя на страшной для меня мысли: мне больше не хочется возвращаться домой.
Раньше наша квартира была моим спокойным убежищем, местом, где можно выдохнуть после тяжёлого дня. А теперь она на глазах становилась чужим, шумным и неприятным пространством.