— Ишь ты, фифа какая! Раскомандовалась тут! — голос Светланы Павловны, разнесшийся из динамика телефона Антона по всей квартире, ударил по нервам так резко, будто по стеклу провели ножом.
Я застыла у мойки, сжимая в пальцах мокрую губку, и почувствовала, как где-то внутри поднимается холодная, почти звенящая злость.
Выходило, всё это время они считали меня полной дурой. Удобной, молчаливой женщиной при муже, которая обязана кормить, терпеть и не задавать лишних вопросов.
А ведь каких-то две недели назад моя суббота начиналась совсем иначе — почти идеально.
Солнце бодро пробивалось сквозь шторы, на кухне негромко фыркала кофемашина, а из духовки тянуло теплым запахом яблок, корицы и румяного теста. Там доходил мой любимый пирог, тот самый, который Владимир всегда нахваливал и называл «домашним счастьем на тарелке».
Мы с Владимиром недавно внесли очередной крупный платеж по ипотеке за нашу двухкомнатную квартиру. Треть долга уже была закрыта, и от этого я ходила по комнатам с особенным чувством: не просто живу здесь, а действительно строю свой дом.
Каждую мелочь я выбирала сама. Шторы, посуду, подушки на диван, даже маленькую вазу на полке в коридоре — всё появлялось в квартире не случайно, а после долгих раздумий и с какой-то почти детской радостью.
После выматывающих будней в логистической компании мне хотелось только одного: тишины, чистоты, горячего кофе и спокойного утра рядом с любимым человеком.
Владимир сидел за столом, рассеянно листая что-то в телефоне. Я поставила перед ним тарелку с еще теплым куском пирога, и в тот же миг его смартфон резко задрожал на столешнице.
На экране высветилось одно короткое слово: «Мама».
Лицо мужа моментально напряглось. Он быстро провел пальцем по экрану и ответил нарочито бодрым, слишком веселым голосом:
— Алло, мам! Доброе утро! Да всё нормально, завтракаем как раз…
Я молча взяла чашку и сделала глоток кофе, который вдруг показался неприятно горьким.
Со Светланой Павловной, матерью Владимира, у нас никогда не было теплых отношений. Открытой войны тоже вроде бы не случалось, но между нами всегда держалась ровная, прохладная дистанция.
Жила она в небольшом поселке за городом и была твердо убеждена: раз старший сын перебрался в город, устроился, обзавелся квартирой, значит, теперь обязан тянуть на себе всю родню.
Особенно младшего сына — Антона. Двадцатилетнего великовозрастного мальчика, который учился спустя рукава, жил на всем готовом и при этом оставался для матери бедным «ребеночком».
Светлана Павловна говорила так громко, что динамик можно было не включать — ее причитания и без того разносились по кухне.
— Володенька, сынок, выручай Антона! — надрывалась она в трубку. — У нас беда настоящая! Госэкзамены на носу, сессия горит, а в их общежитии кошмар какой-то творится. Соседи пьют, орут всю ночь, музыку включают. Антон уже третьи сутки нормально не спит, бледный весь, учебники открыть невозможно! Провалит экзамены — отчислят, потом вообще неизвестно, что с ним будет…
Владимир болезненно поморщился и украдкой посмотрел на меня, будто заранее извиняясь.
— Мам, а я-то что могу сделать? Пусть к коменданту идет, заявление пишет.
— Да что толку от этой комендантши! — возмущенно всплеснула голосом Светлана Павловна. — Я вот о чем подумала, сынок… У вас же квартира большая, две комнаты. Гостиная стоит без дела, диван хороший. Пусть Антон у вас поживет пару недель? Совсем немного, пока самые тяжелые экзамены не сдаст. Он тихонько посидит, книжки почитает и уедет. Вы же семья, кто еще брату поможет?
Владимир замялся.
Он прикрыл телефон ладонью и посмотрел на меня тем самым просительным взглядом, от которого мне сразу стало понятно: решение он почти принял, осталось только выдавить из меня согласие.
— Екатерин… ну правда, всего на недельку, — тихо сказал он. — Ему сейчас главное сдать, иначе вылетит из института. Ты как?
Мне эта идея не понравилась сразу.
Я прекрасно знала, что у родственников Владимира выражение «на недельку» легко превращается в «пока получится», «еще пару дней» и «ну не выгонять же его на улицу». Но начинать субботнее утро с ссоры, да еще выставлять себя жестокой женщиной, которая отказала студенту перед экзаменами, мне не хотелось.
К тому же сам Антон до этого казался мне не злым. Несамостоятельным — да. Избалованным — несомненно. Но вроде бы безобидным.
— Хорошо, — выдохнула я после паузы. — Но только на семь дней, Владимир. Ровно на неделю. У меня со следующего понедельника начинается отчетный период, мне нужны тишина и возможность спокойно работать по вечерам.
Муж тут же оживился и снова поднес телефон к уху.
— Мам, ладно, пусть приезжает. Только именно на неделю! У Екатерины на работе завал начинается.
— Ой, родные мои, спасибо! Спасли мальчика! — тут же запричитала Светлана Павловна. — Екатерина, доченька, век не забуду! Антон у меня золото, вы его даже не почувствуете. Сегодня вечером уже будет у вас.
Антон появился в субботу около девяти вечера.
Я ожидала увидеть студента с рюкзаком, парой тетрадей и, может быть, ноутбуком. Вместо этого из такси сначала вытащили огромный пластиковый чемодан, потом тяжелую коробку, а следом сам Антон, красный, вспотевший и совершенно довольный.
— Ничего себе, Антон, — усмехнулся Владимир, помогая заносить вещи в подъезд. — Ты будто не на неделю, а насовсем переезжаешь.
— Да это системник мой, игровой, — простодушно объяснил деверь, вытирая лоб рукавом. — В общаге оставить страшно, сопрут еще. И вообще, мне к тестам готовиться надо, материалы все в электронном виде.
Я промолчала, хотя внутри неприятно шевельнулось нехорошее предчувствие.
Антона определили в гостиную.
И буквально за первый же час комната, которой я еще утром гордилась как образцом порядка и уюта, стала стремительно терять человеческий вид. На аккуратном журнальном столике водрузился монитор, по ковру расползлись толстые черные провода, а возле дивана выросла коробка с компьютерными деталями.
Раскрытый чемодан стоял посреди комнаты, и я уже понимала: тихой недели у нас точно не получится.