Он явно не был готов к такому жёсткому отказу. В его голове, судя по всему, решение уже давно было принято: он собирался вытаскивать своих родителей из их проблем за счёт моей семьи.
— Я так и думал, что ты начнёшь упираться, — выдавил он, стиснув зубы. — Мама сразу сказала, что ты о других никогда не думаешь. Только о себе.
Антон резко поднялся из-за стола и, не скрывая злости, бросил мне:
— Сегодня вечером мои родители придут сюда. Сядем и обсудим это вместе. И я очень надеюсь, Наталья, что у тебя всё-таки проснётся совесть, и ты вспомнишь: родные люди должны помогать друг другу, когда случается беда.
Он вышел из кухни, так хлопнув дверью, что в шкафчике звякнула посуда. А я осталась на месте, сжимая пальцами край стола и отчётливо понимая: настоящий кошмар начнётся ближе к вечеру. Галина Павловна из тех людей, кто не отступает после первого «нет».
К приходу свёкров я всё же поставила на стол чашки, тарелки, достала чай, хотя есть и пить не хотелось совершенно. Ком стоял в горле. Наш четырёхлетний Степан устроился в гостиной, в своём любимом уголке, и сосредоточенно строил высокую башню из конструктора. Он ещё не понимал, какая гроза собирается над его домом.
Ровно в семь раздался звонок.
Галина Павловна переступила порог с таким видом, будто её вели не в гости, а на последнее испытание. Она тяжело вздыхала, прижимала ладонь к груди и страдальчески закатывала глаза. Вадим Сергеевич вошёл следом, нарочито шаркая ногами, всем своим видом показывая, насколько он измучен жизнью, долгами и неблагодарными родственниками.
Антон тут же засуетился вокруг них: помог снять куртки, усадил за кухонный стол, подвинул стулья, налил чай. Я наблюдала за этой тщательно разыгранной сценой и чувствовала, как внутри всё стягивается в холодный тугой узел.
— Наташенька, — начала Галина Павловна приторно-мягким голосом, едва коснувшись губами чашки. — Антон, наверное, уже рассказал тебе, какая у нас беда? Мы ведь оказались в совершенно безвыходном положении. Здоровье совсем развалилось, давление каждый день скачет. Врачи говорят одно и то же: нужен морской воздух, срочно. Иначе потом уже ничего не исправишь.
— И банк тоже на пятки наступает, — угрюмо добавил Вадим Сергеевич, не поднимая глаз от чая. — Грозятся квартиру забрать. Мы всю жизнь пахали, собирали, старались, а теперь что — под старость лет на улицу?
Я молчала. Мне не хотелось перебивать этот спектакль раньше времени. Я ждала, когда они сами дойдут до главного.
Галина Павловна долго ждать не заставила.
— Антон у нас умница, — она с нежностью погладила сына по руке, будто тот совершил подвиг. — Он нашёл единственный нормальный выход. Твоя доля в той квартире, где живёт твой брат, всё равно просто лежит без пользы. А так вы поможете нам закрыть долги, мы сможем съездить к морю в Одессу, подлечиться, восстановить силы. Ну разве плохо — поддержать родителей мужа, когда им действительно тяжело?
Я медленно вдохнула, стараясь удержать голос ровным.
— Галина Павловна, моя доля не лежит без пользы. В той квартире живёт мой родной брат со своей семьёй. Именно он ухаживал за моим отцом до последнего дня. Я не стану выгонять Игоря и заставлять его продавать жильё. Это наследство моего папы.
Ласковое выражение моментально исчезло с лица свекрови. Словно маску сорвали.
— Выгонять? — возмутилась она, резко выпрямившись на стуле. — Да кто его выгоняет? Пусть берёт ипотеку, как все нормальные люди! Вы с Антоном платите — и ничего, живёте же, корона ни у кого не свалилась! Почему мы должны рисковать своей квартирой только потому, что твой братец привык жить на всём готовом?
— Вы рискуете квартирой не из-за моего брата, — холодно ответила я. — А из-за кредита на дорогой кроссовер и микрозаймов. Игорь к вашим долгам не имеет никакого отношения. Как и я.
— Вот оно как! — Галина Павловна ахнула и схватилась за грудь, уже без прежней театральной плавности. — Какая же ты бессердечная! Только себя и видишь! Мы тебя в дом приняли, как родную, а ты в трудный час от нас отворачиваешься!
Тогда в разговор вмешался Вадим Сергеевич. Он с силой ударил ладонью по столешнице, и чайные ложки тонко зазвенели.
— Всё, хватит этого базара! — рявкнул он.
Сначала он посмотрел на Антона, потом перевёл тяжёлый, давящий взгляд на меня.
— Наталья, ты вообще понимаешь, как устроена семья? Антон — мой сын. В вашем доме он мужчина, хозяин и глава. Финансовые вопросы должен решать он, а не ты. Сказал продавать — значит, пойдёшь и оформишь всё как положено. Мужа надо слушать, а не спорить с ним, когда его родители в беде.
Я повернулась к Антону. Он сидел, скрестив руки на груди, и даже не пытался возразить. Наоборот, по его лицу было видно: каждое слово отца он поддерживает полностью.
— Антон может решать вопросы, которые касаются нашего общего бюджета, — отчётливо произнесла я, выделяя каждое слово. — Наших зарплат, нашей ипотеки, наших расходов. Но имущество, которое досталось мне от моего отца, принадлежит мне. И распоряжаться им буду только я.
Галина Павловна вдруг сменила тон. Голос стал ниже, мягче, почти доверительным.
— Глупая ты ещё, девочка, — сказала она вкрадчиво. — Своей же выгоды не видишь. Ну заберёт банк нашу двухкомнатную квартиру. Продадут её с торгов за бесценок чужим людям. И что? А если вы сейчас поможете, мы закроем долги, жильё останется в семье.
Она сделала паузу и выразительно посмотрела на меня.
— Мы же не вечные. Кому потом эта квартира достанется? Степанчику нашему, внуку. Хотите — мы хоть завтра завещание на него оформим.
Галина Павловна произнесла это таким тоном, будто только что вручила мне царский подарок.
Я устало провела ладонью по виску.
— Степану четыре года, Галина Павловна. До того момента, когда ему самому понадобится отдельное жильё, пройдёт пятнадцать, а то и двадцать лет. За это время может измениться всё что угодно.
Я посмотрела на Антона, потом снова на его родителей.
— А моя доля существует прямо сейчас. Она реальная. И когда Игорь сможет, он выкупит её у меня. Эти деньги пойдут на нашу с Антоном ипотеку, а не на чужие долги.
После этого разговор окончательно зациклился. Следующий час они будто по очереди выливали на меня всё, что накопили.
Галина Павловна называла меня чёрствой, жадной, неблагодарной и не умеющей уважать старших. Вадим Сергеевич повышал голос, обвиняя меня в том, что я рушу семью и не даю Антону быть настоящим мужчиной. Сам Антон время от времени вставлял, что ему неловко и стыдно за моё поведение перед родителями.