Я сидела неподвижно, будто меня прибили к стулу, и снова, уже почти без интонации, повторяла один и тот же ответ: нет, я не собираюсь ничего продавать.
Спустя какое-то время Галина Павловна, наконец, сообразила, что сломать меня не выйдет. Не помогли ни слёзы, ни истеричные выкрики, ни разговоры о каком-то будущем наследстве для внука, которым они пытались размахивать передо мной как приманкой.
— Змею пригрели на груди, — зло процедила она, резко поднимаясь из-за стола. — Пойдём, Вадим. Нас тут видеть не хотят. Пусть подавится своими квадратными метрами!
В прихожей они собирались нарочито громко. Хлопали дверцами, тяжело вздыхали, переговаривались так, чтобы каждое слово обязательно долетало до меня. Оскорбления сыпались одно за другим, будто напоследок им нужно было оставить за собой последнее унизительное слово.
— Антон, ты теперь сам прекрасно понял, с кем живёшь, — бросила Галина Павловна уже у порога, обернувшись к сыну. — Делай выводы, сынок. Делай, пока не поздно.
Дверь за ними захлопнулась так, что в коридоре дрогнули стены. Я на секунду зажмурилась и почувствовала, как боль от напряжения пульсирует в висках.
Антон остался стоять посреди прихожей. Он смотрел на меня с такой злостью, что у меня внутри всё похолодело. Ни он, ни я не произнесли ни слова.
Потом он молча прошёл в спальню, вытащил из шкафа подушку, сорвал с кровати одеяло и, не глядя в мою сторону, ушёл в гостиную. Туда, где в своём уголке на маленьком диванчике уже крепко спал Степан.
Я осталась в спальне одна. Закрыла за собой дверь, легла прямо поверх покрывала в полной темноте и вдруг очень ясно поняла: в нашей семье только что появилась глубокая трещина. И я уже не была уверена, что её вообще можно будет склеить.
Следующее утро началось с тяжёлой, вязкой тишины. Антон демонстративно делал вид, что меня не существует. Он собирался на работу, ходил по квартире, открывал шкафы, гремел чашкой, но не произнёс ни одного слова. На кухне мы столкнулись почти лицом к лицу, однако он даже не поднял глаз от кофе.
Ближе к обеду, когда я укладывала Степана спать, в квартире неожиданно зазвонил мобильный. Телефон Антона, забытый им на тумбочке в прихожей, надрывался снова и снова. На экране светилось одно слово: «Мама».
Я не стала отвечать. Но Галина Павловна не унималась. Звонок обрывался и тут же начинался заново, будто она собиралась пробить себе дорогу в нашу квартиру через этот телефон.
В итоге Антон вернулся домой раньше обычного. Раздражённый, нервный, с перекошенным лицом. Едва переступив порог, он схватил мобильный и сразу вышел на балкон, плотно прикрыв за собой дверь.
Сквозь стекло я слышала только отдельные слова, но тон был понятен и без них. Его мать снова давила. Настойчиво, жёстко, без пауз.
Когда Антон вернулся в комнату, на его лице проступили красные пятна. Он опустился на диван, потёр пальцами виски и тяжело выдохнул. Я сразу поняла: сейчас начнётся новый круг.
— Мама звонила, — хрипло сказал он, не глядя на меня. — У отца давление почти под двести. Они уже не знают, что делать. Мама плачет. Говорит, что не ожидала от тебя такого удара в спину.
Я отложила игрушки, которые собирала с ковра, выпрямилась и посмотрела на него прямо.
— Антон, мы вчера всё обсудили. Моё решение осталось прежним.
— Да ты вообще слышишь, что я тебе говорю?! — он резко вскочил и начал ходить по комнате из угла в угол. — Родные люди должны помогать, когда беда! Ты хоть понимаешь, что такое семья? Это когда отдаёшь последнее, лишь бы вытащить близких! А ты вцепилась в эти квадратные метры, которые тебе прямо сейчас даже не нужны!
— Они нужны моему брату, — спокойно, хотя внутри меня уже трясло, ответила я. — И потом они понадобятся нам самим, чтобы закрыть нашу ипотеку. Антон, пойми наконец: я не обязана расплачиваться за взрослого мужчину, который сам набрал микрозаймов и купил машину, которую не мог себе позволить.
Но он будто перестал меня слышать. В его глазах была только злость и упрямство. А потом он достал тот самый аргумент, который они, похоже, успели обсудить с Галиной Павловной по телефону.
— Сегодня же поедем к нотариусу, — заявил он тоном, не допускающим возражений. — Родители оформят дарственную или завещание на свою двухкомнатную квартиру. Всё будет на Степана. Ты же мать, Наталья. Ты должна думать о будущем сына. Представляешь? У него будет отдельная квартира в городе.
Он смотрел на меня так, словно уже выиграл этот спор. Видимо, был уверен, что после слов о ребёнке я сразу сломаюсь и соглашусь на всё. Но во мне в этот миг, наоборот, оборвалась последняя тонкая нить терпения.
— Мне не нужна их квартира, — сказала я, и голос у меня сначала дрогнул, но я тут же взяла себя в руки. — И Степану она не нужна, если за неё придётся платить такой ценой.
Я поднялась и подошла к Антону почти вплотную.
— Давай хотя бы один раз говорить честно. Если банк заберёт их жильё за долги, то завещать будет уже нечего. А если я сейчас продам свою долю брату и отдам эти деньги твоим родителям, я останусь вообще ни с чем.
Я сделала паузу, чтобы он услышал каждое слово.
— Мой брат нормальный, порядочный человек. Когда у него появится возможность, он выкупит мою часть по рыночной цене. И эти деньги я вложу не в чужие долги, а в нашу с тобой семью.
Я говорила негромко, но каждую фразу будто вырезала в воздухе:
— Мы сможем закрыть ипотеку, которую нам ещё десять лет выплачивать. Или расшириться, чтобы у Степана была своя нормальная, просторная комната. Это наследство моего отца. Честное. Моё. А не квартира твоих родителей, которой они сейчас пытаются меня шантажировать!
Антон слегка отступил назад. В его взгляде мелькнула холодная, почти чужая ярость. Он понял, что доводами меня не сдвинуть, и решил ударить туда, где, как ему казалось, будет больнее всего.
— Знаешь, — он криво усмехнулся, глядя на меня сверху вниз, — мне очень тяжело жить с такой женщиной.
Комната будто разом вымерла. Тишина стала такой плотной, что я услышала собственное дыхание. Его слова ударили меня под рёбра, резко и почти физически.
— С женщиной, которая думает только о себе, — продолжил он, выговаривая каждое слово с нажимом. — Которая оказалась настолько расчётливой и меркантильной. Если ты не готова спасать мою семью, тогда я уже не уверен, что нам вообще стоит идти дальше вместе.
Он замолчал и стал ждать. Наверное, в его представлении я должна была испугаться, расплакаться, кинуться к нему, начать умолять не уходить и пообещать продать всё, лишь бы сохранить брак.
Но вместо страха внутри вдруг стало пусто и ясно. Звеняще ясно. Последняя надежда на то, что муж всё-таки опомнится и выберет нашу маленькую семью, окончательно рассыпалась.
— Вот как? — я горько усмехнулась и медленно кивнула.