Она отвела глаза к ровным ящикам с рассадой. Тонкие зелёные ростки тянулись вверх — хрупкие, почти прозрачные. Каждую весну мать выращивала их для чужих грядок, молча, без ожидания благодарности и красивых слов.
— А идея с этим лоточком чья была? — негромко уточнила Тамара Сергеевна. — Андрей сам придумал или Лариса?
— Лариса. А Андрей… просто соглашался.
— Соглашался, значит.
— Мам, пожалуйста, не злись на него.
— Я не злюсь, — ответила Тамара Сергеевна после паузы. — Я размышляю.
Она медленно посмотрела на потемневшие от ночной сырости стёкла теплицы, будто за ними открывалось не заросшее огородное пространство, а что-то далёкое и важное.
— Я свой участок продавала не затем, чтобы потом мне вручили отдельную коробочку для еды. Иди спать, дочка. Постель я с утра не перестилала, но бельё чистое. Завтра всё решим.
— Ты не станешь на них кричать?
— А ты хоть раз слышала, чтобы я кричала?
Елена отрицательно качнула головой. Нет, такого она не помнила. Мать никогда не срывалась на крик. Когда ей было больно или тяжело, она, наоборот, делалась ещё тише, собраннее, осторожнее — словно боялась неловким движением расплескать то, что держала внутри.
Наутро Елену разбудил запах жареных яиц. За окном стоял ранний белёсый туман, часы показывали семь, от земли тянуло влажной прохладой, а в кухне пахло сливочным маслом и горячим чаем. Тамара Сергеевна уже сидела за столом в своём привычном фартуке с клубничками и разливала заварку по чашкам.
На табурете рядом стояла большая трёхлитровая банка солёных огурцов. Огурцы были уложены туго, один к одному; сквозь стекло виднелись зонтики укропа и тёмные листья смородины. Банка была аккуратно завёрнута в старую газету.
— Мам, это зачем? — спросила Елена, ещё не до конца проснувшись.
— Огурцы, — спокойно сказала Тамара Сергеевна. — Прошлогодние. Самые удачные. Я их для себя оставляла.
— И куда ты их собралась нести?
— Не себе же. — Мать подвинула к ней чашку. — В девять поедем в город. Ты со мной. Сейчас поешь и одевайся теплее.
— Куда именно?
— К Андрею. Лариса ведь сегодня к нему собиралась? Он вчера говорил?
— Да. Они хотели рассадку гостей обсудить.
— Вот и славно. Значит, никого искать не придётся.
В половине девятого Тамара Сергеевна набрала номер агентства. Говорила она недолго, почти сухо. Сообщила, что от сделки отказывается. Потом слушала, несколько раз кивнула, хотя собеседник этого видеть не мог, и один раз произнесла:
— Да, я понимаю, что задаток не возвращается. Пусть остаётся.
После этого она положила трубку.
Елена сидела напротив, и кусок хлеба словно встал поперёк горла.
— Мам… там же задаток немаленький.
— Немаленький, — согласилась Тамара Сергеевна, вытирая руки полотенцем. — Зато я вовремя поняла, куда всё это ведёт. Позже было бы дороже.
— Ты так и поедешь? Не переоденешься?
— А зачем? Им хотелось увидеть деревенскую женщину — пусть посмотрят. Пальто сверху наброшу, а фартук оставлю. Мне в нём удобно.
Дверь съёмной квартиры открыл Андрей. На нём были домашние брюки и свежая рубашка, будто он собирался выглядеть собранно, но не успел справиться с лицом: растерянность проступала сквозь натянутую бодрость.
— Елена! Где ты пропадала? Я проснулся — тебя нет, мама уже чуть с ума не сошла. Тамара Сергеевна? Здравствуйте… Проходите, конечно.
Лариса сидела на кухне у окна, на самом удобном месте. Перед ней лежал большой лист бумаги с нарисованными кружками, рядом — цветные карандаши и раскрытая коробка. Внутри коробки стоял тот самый контейнер: прозрачный, аккуратный, с голубой крышкой. Видимо, Лариса принесла его как образец, чтобы показать сыну, насколько вещь «симпатичная» и «приличная».
Увидев Тамару Сергеевну, она не успела ни спрятать коробку, ни сдвинуть её в сторону. Контейнер так и остался на столе между сахарницей и чашкой, как маленькая улика.
— Тамара Сергеевна! — Лариса резко поднялась и всплеснула руками. — Вот это неожиданность! А мы как раз вас вспоминали. Садитесь, я сейчас чай поставлю.
— Благодарю, — сказала Тамара Сергеевна. — Я ненадолго.
Она подошла к столу, пальто не сняла. Поставила завёрнутую в газету банку прямо на скатерть и бережно развернула бумагу. Рассол тускло блеснул, огурцы показались сквозь стекло плотными, тёмно-зелёными.
— Это тебе, Андрей. Для кабинета. Поставишь на видное место.
Андрей растерянно улыбнулся.
— Что это?
— Огурцы. Три литра. Мой вклад в твой будущий кабинет.
В кухне стало так тихо, что слышно было, как на плите побулькивает забытый Ларисой чайник. Где-то в подъезде хлопнула дверь, и этот звук показался слишком громким.
— Тамара Сергеевна, — начала Лариса голосом, сделанным сладким до липкости, — простите, но я не совсем улавливаю смысл этой шутки.
— А это не шутка. Сделку по трёхкомнатной квартире я отменила. Сегодня утром. По телефону.
— Как отменила? — Андрей вскинулся. — Там же задаток! Тамара Сергеевна, вы что делаете? Это же наша квартира!
— Нет, — ровно ответила она. — Пока деньги не переведены, квартира моя.
— Это семейные средства, — быстро заговорила Лариса, уже нервно теребя брошь на груди. — Мы все строили планы. Всё было согласовано. Банкет заказан, ресторан оплачен частично. Вы не можете вот так взять и всё перечеркнуть.
— Деньги мои, Лариса Юрьевна. Семья начинается там, где каждый что-то вкладывает. А не там, где одни несут, а другие только принимают. — Тамара Сергеевна говорила негромко, без нажима, но от её спокойствия каждое слово будто падало на стол тяжёлым грузом. — Я хотела помочь дочери, а не вам. А вы в моей дочери увидели кошелёк. Во мне — прислугу при удобной квартире.
— Да что вы такое говорите! — Андрей сорвался на повышенный тон. — Никто вас прислугой не считал. Мы просто хотели, чтобы вам было удобно!
— С отдельным лоточком.
— Ну… да, с лоточком. Это же мелочь. Это нормально, культурно.
— Культурно, значит. Хорошо. — Тамара Сергеевна повернулась к Елене, которая всё ещё стояла у входа в кухню и не решалась пройти дальше. — Дочка, подойди.
Елена подошла. Ноги дрожали, но она заставила себя встать рядом с матерью.
— Двухкомнатную я ей куплю, — продолжила Тамара Сергеевна. — Небольшую. Без отдельного кабинета. Денег после задатка осталось достаточно. А тебе, Андрей, я принесла огурцы. Других обещаний я не давала.
— Елена! — Андрей резко повернулся к ней. На лице у него проступили красные пятна. — Скажи ей хоть что-нибудь! Ты позволишь матери вот так всё разрушить? Мы жених и невеста! Свадьба через два дня!
— Нет, — сказала Елена.
— Что значит «нет»?
— Значит, нет, Андрей. Свадьбы не будет.
Лариса тяжело опустилась на стул. Её пальцы так и застыли на броши, будто эта безделушка могла удержать её от падения.
— Деточка, не надо сгоряча, — проговорила она уже другим тоном. — Это просто обида. Мы всё поправим. Тамару Сергеевну можно посадить за главный стол…
— Поздно, — перебила Елена. — Вчера вы объяснили всё предельно ясно. Я каждое слово запомнила.
Тамара Сергеевна скользнула взглядом по кухне и остановилась на броши.
— Брошка у вас красивая, Лариса Юрьевна. Только застёжка слабая. Потеряете ещё.
Лариса вздрогнула и прикрыла украшение ладонью, словно живого птенца.
Елена пошла в спальню. С верхней полки шкафа она сняла две большие сумки и начала складывать вещи. Платья, свитера, бельё. Свою кружку, купленную на собственные деньги. Сковородку — тоже свою. Руки работали быстро, почти автоматически, будто знали порядок лучше головы. А в голове стояла пустота — звонкая, гулкая, как металлическое ведро.
Андрей появился в дверях.
— Ты сейчас ломаешь нам жизнь из-за минутной обиды.
— Я собираю свои вещи.
— Ты хоть понимаешь, от чего отказываешься? От квартиры. От нормального будущего. От знакомства с Викторией Павловной.
— Это ты что-то теряешь, Андрей. Я просто ухожу.
— Елена, подожди. — Он сделал шаг ближе, голос его стал мягче, почти просительным. — Я ведь не хотел ничего плохого. Просто все так живут. Так принято.