— Мы ведь почти родственники. Точнее, уже семья. Ну или вот-вот ею станем.
— И ещё квартира, — Андрей наконец оторвал взгляд от чашки. — Я считаю, лучше пока оформить её на меня. У меня официальная зарплата выше, банк спокойнее одобрит сделку. Да и кабинет мне необходим. Человеку с моими задачами нужно место, где можно сосредоточиться и нормально думать.
— Думать, — тихо повторила Елена.
— Именно. Три комнаты: спальня, гостиная и мой рабочий кабинет. Всё разумно.
Елена перевела взгляд на Ларису. На её гладкое, будто смазанное маслом лицо, на мягкую улыбку, похожую на сладкую булочку, и на светлые глаза, которые в этот момент вовсе не улыбались, а аккуратно подсчитывали выгоду. У Ларисы лицемерие было не шумным и не грубым. Оно пахло пирожными, перевязывалось золотистой ленточкой, говорило ласково: «деточка», — и заботливо подливало чай.
— Я подумаю, — произнесла Елена.
— Вот и умница. — Лариса поднялась, одёрнула пальто и взяла сумочку. — Подумай, дорогая. Только не затягивай: свадьба уже в субботу, время не ждёт.
Когда за ней закрылась дверь, в кухне остался приторный аромат крема и одно нетронутое пирожное с сахарной розочкой. Андрей подошёл к Елене и положил ладонь ей на плечо.
— Ну вот, мама всё нормально объяснила. Она у меня женщина умная. А ты зря так завелась.
— Андрей, у моей мамы руки в мозолях. Она эти деньги за участок двадцать лет собирала. Каждый сезон в земле ковырялась, чтобы потом всё отдать нам.
— Так я же и говорю: с её стороны это большая жертва. Но мы потом обязательно вернём. Даже с процентами. Ты меня знаешь, я не жмот.
Елена промолчала. Она убрала чашки, протёрла стол, вымыла посуду и поставила блюдце с пирожными в холодильник. Только тогда заметила, что пальцы у неё не дрожат. Они просто стали ледяными, словно она долго держала руки в холодной воде.
Позднее вечером Андрей позвал её на диван, включил какой-то фильм, но уже через двадцать минут начал беспокойно ёрзать.
— Лен, слушай… Не выручишь меня до пятницы? Шесть тысяч гривен. Нужно доплатить за костюм, я же заказал его в приличном ателье.
— Шесть тысяч.
— Ненадолго. Ты же знаешь, мне скоро премию должны дать.
Она знала. Эта «скорая» премия тянулась ещё с прошлой осени. В телефоне у Елены была заметка, куда она по привычке заносила всё, что Андрей у неё занимал. Сумма уже давно перевалила за тридцать две тысячи гривен, но она ни разу не показала ему этот список. Не из жадности. Скорее из какого-то странного стыда, будто это не он, а она совершала что-то некрасивое.
— Переведу, — сказала она.
— Ты у меня самая лучшая.
Он чмокнул её в щёку и ушёл в ванную. Елена слышала, как за стеной зашумела вода, как Андрей напевает что-то весёлое и уверенное. Потом она долго сидела с телефоном в руках. Перевела деньги. Открыла переписку с мамой.
Последнее сообщение от Тамары Сергеевны было вчерашним: «Доченька, купила тебе рассаду, твои любимые помидоры. Приедешь — заберёшь. Целую». И маленькое сердечко в конце. Мама всегда ставила такие значки осторожно, будто не до конца верила этим нарисованным эмоциям.
Елена набрала: «Мам, я приеду», — и стерла. Потом написала: «Мам, ты не спишь?» — и тоже удалила.
Андрей заснул ближе к полуночи. Спал он красиво: на спине, раскинув руки, с лицом человека, которому нечего прятать. Елена тихо поднялась, достала из шкафа дорожную сумку и бросила туда самое необходимое: зарядку, паспорт, кофту, расчёску. Потом присела на край кровати и долго смотрела на спящего жениха. Андрей причмокнул во сне и повернулся набок.
Такси она вызвала к соседнему дому, чтобы дверь подъезда не хлопнула прямо под окнами. Ключи оставила на тумбочке. Не из обиды и не назло. Просто в её ладони они вдруг стали какими-то чужими, будто больше не имели к ней отношения.
Дорога заняла около сорока минут. Машина ехала по тёмной трассе, водитель попался молчаливый, и Елена была ему за это благодарна. Когда они свернули на грунтовку, из приоткрытого окна потянуло сырой прохладой. Недавно, должно быть, прошёл дождь. Запах мокрой земли ворвался в салон — густой, горьковатый, с примесью прелой листвы. Елена прикрыла глаза. Так пахло её детство. И ни одна городская квартира никогда не пахла так.
В доме было темно. Зато в дальнем конце участка, возле теплиц, горел жёлтый огонёк. Елена расплатилась, взяла сумку и пошла по влажной тропинке, поскальзываясь на глине.
Тамара Сергеевна стояла в первой теплице между ровными рядами рассады. В руках у неё была пластиковая лейка. На ногах — резиновые сапоги, поверх старой кофты — фартук в красных клубничках, выцветший и заштопанный на кармане. Мама проверяла плёнку после дождя и осторожно касалась каждого ростка, будто обходила больных детей в палате.
— Мам.
Тамара Сергеевна резко обернулась. Лейка качнулась, несколько капель сорвались на землю.
— Елена? Ты почему в такое время? Что случилось? Андрей?
— Всё нормально.
— Не похоже на нормально. Ты белая вся.
— Я просто приехала.
Мама поставила лейку, вытерла ладони о фартук, и Елена снова увидела эти руки. Широкие, потемневшие, с потрескавшимися костяшками и крепкими мозолями у основания пальцев. Руки, которые двадцать лет таскали вёдра, рыхлили землю, вязали пучки зелени, считали каждую гривну. Те самые руки, что гладили её по волосам, когда она болела, и тогда казались самыми мягкими на свете.
— Садись, — Тамара Сергеевна подтянула к ней перевёрнутый ящик. — Говори. Только сразу не плачь, а то я испугаюсь.
— Я не плачу.
— Вижу. От этого ещё тревожнее.
Елена села. Сначала рассказывала медленно, словно каждое слово нужно было вытаскивать из горла. Про список гостей, про чёрную отметку напротив маминого имени, про Викторию Павловну. Про то, что мама якобы может начать спрашивать, сколько та платит за свет. Тамара Сергеевна слушала молча и только перебирала пальцами листья ближайшего кустика.
— Потом пришла Лариса, — продолжила Елена. — Принесла пирожные. Сказала, что ты в четверг утром переведёшь деньги за квартиру. А после этого тебе вызовут такси и дадут с собой контейнер с едой.
— Контейнер, — едва слышно повторила Тамара Сергеевна.
— С красивой крышечкой. Чтобы ты не устала. И чтобы… не было неловко.
— Так и сказала?
— Нет. Прямо не так. Но смысл был именно такой.
Тамара Сергеевна некоторое время молчала. В теплице с плёнки падали капли — ровно, размеренно, будто тикали часы.
— Что ещё?
— Ещё они хотят попросить у тебя сто шестьдесят тысяч гривен на банкет. На свадьбу, куда тебя саму не собираются звать. Андрей говорит, это ради семьи. Квартиру хотят оформить на него, а третью комнату сделать его кабинетом.
— Кабинетом, — мама кивнула так, словно из всего услышанного именно это слово оказалось самым понятным. — А ты что ответила?
— Сказала, что подумаю.
— И что ты надумала?
Елена сцепила пальцы. От влаги и слабого света теплица будто поплыла перед глазами.
— Мам, я не знаю. Всё кручу в голове: вдруг я неправильно поняла? Вдруг он и правда не хотел ничего плохого? Он ведь не злой. Он просто… очень хочет казаться значительным.
— Хотеть можно многое.
— Он меня любит.
— Может, и любит, — спокойно сказала Тамара Сергеевна. — Только скажи мне, Елена: чем именно он тебя любит? Если не деньгами, не квартирой и не моим участком, тогда чем?
Елена не нашла ответа.