С пуговицами мы возились почти полчаса. Никита старался так серьёзно, будто сдавал экзамен, а потом мы оба расхохотались: он умудрился прихватить ниткой рукав к подкладке.
К Галине я так и не перебралась. Она позвала меня к себе, я спокойно сказала, что не хочу, и, кажется, впервые за все годы мой отказ не превратился в ссору. Мы просто услышали друг друга.
В январе Владимир написал мне короткое сообщение: «Раз у тебя теперь появились деньги, давай не будем таскаться по адвокатам. Поделим квартиру по-хорошему: я отдам тебе четыреста тысяч гривен». Я перечитала это дважды и без комментариев отправила юристу.
В первых числах февраля Владимир добился встречи в агентстве недвижимости. Специалист после осмотра назвала стоимость квартиры — немного больше двух миллионов четырёхсот тысяч гривен. Владимир даже не повернул головы в мою сторону. Сразу сказал, что четыреста тысяч мне вполне достаточно, а остальное должно остаться ему: мол, зарабатывал он всегда больше.
— Эту квартиру мы покупали в браке, — ответила я. — И кредит закрывали из семейного бюджета. Четыреста тысяч за мою часть — это не раздел имущества, а попытка отделаться.
Риелтор аккуратно захлопнула папку и напомнила, что без согласия двух собственников продать жильё всё равно не выйдет. Вот тогда Владимир впервые за весь разговор перестал изображать уверенность.
На улице он настиг меня возле перехода.
— Это твоя мать тебя научила? Она же всегда любила всеми распоряжаться!
— Нет, Володя, — сказала я. — Я просто прочитала документы.
Загорелся зелёный, и я перешла дорогу. Не остановилась и не оглянулась. Раньше после таких сцен я обязательно набирала его первой, чтобы сгладить, объяснить, вернуть мир. В тот вечер я просто дошла до дома.
Полина ушла от него в феврале. Не потому, что Галина это предсказала: никаких пророчеств не было. Полина сама выяснила, что никаким автосалоном Владимир не владеет, хотя рассказывал ей обратное, и что обещать ей «их общую квартиру» он не имел права. Никита сообщил мне об этом после разговора с отцом. От самого Владимира я к тому времени знала только одно: он хочет встретиться.
Двенадцатого марта он появился в «Стежке». В руках держал пакет. Внутри лежали мои старые портновские ножницы, те самые, что остались в ящике дома.
— Марина, давай попробуем всё вернуть, — сказал он, перебирая ручки пакета. — Я вспылил. Сам не понимаю, что на меня нашло. Молодость, глупость…
— Ты пришёл потому, что Полина ушла?
— Я пришёл потому, что мы семья. Двадцать семь лет так просто не вычеркнешь.
Он оглядел вывеску с моим именем, примерочную, где Кира обсуждала с клиенткой подкладочную ткань, и лицо у него вдруг стало жёстким.
— И мать твоя хороша. Пристроила тебя сюда, а теперь, наверное, всем рассказывает, какой я мерзавец.
Я взяла пакет. Ножницы действительно были мои — ещё от папы. Тяжёлые, удобные, знакомые до каждой царапины. Держать их снова оказалось неожиданно приятно.
— Володя, ты пришёл не просить прощения, — сказала я. — Ты пришёл проверить, соглашусь ли я опять всё наладить так, чтобы тебе было удобно.
— А ты теперь у нас кто? Руководитель?
— Здесь — да. А в жизни я больше не собираюсь доказывать кому-то, что достойна любви.
Он постоял ещё несколько секунд, но так ничего и не сказал. Развернулся и вышел.
В конце марта мы подали общее заявление о расторжении брака, а спустя положенный срок официально развелись. С продажей квартиры Владимир тянул до июня. Согласился только тогда, когда понял: целиком удержать жильё не получится, а выкупить долю другого ни у него, ни у меня возможности нет. Сделку проводили как положено — с оценкой, полным пакетом документов и нашими представителями. Деньги от продажи поступили нам поровну, каждому на отдельный счёт.
Из своей части я внесла первый платёж за маленькую квартиру неподалёку от мастерской. Остальное оформила в кредит с таким ежемесячным взносом, который могла тянуть сама. Первой туда переехала швейная машинка. Потом рабочий стол. И только после этого — я. Впервые за много лет мне не нужно было спрашивать, можно ли передвинуть даже стул.
Почти через год после того сентябрьского разговора, в пятницу, восемнадцатого сентября две тысячи двадцать шестого года, Галина Сергеевна пришла ко мне на примерку. Она заказала жакет из тёмно-синей шерсти — впервые за долгие годы не готовую вещь из магазина, а одежду, сшитую специально для неё.
Ей исполнилось семьдесят пять. У зеркала она стояла прямо и терпеливо ждала, пока я выравнивала плечо и отмечала посадку. На столе лежал мой блокнот с пометками. Галина Сергеевна заметила его и тихо улыбнулась.
— Вся в меня. Тоже без записей никуда.
— Я теперь считаю только миллиметры, — ответила я. — Людей пересчитывать больше не хочу.
Она понимающе кивнула. Потом, когда я закалывала спинку жакета, спросила почти шёпотом:
— Марина, вы смогли меня простить?
Я не ответила сразу. Перед глазами возникло то изумрудное платье, фотографии Полины, тот тяжёлый воскресный обед, после которого внутри будто что-то оборвалось. Но вспомнились и яблоки в пакете, и наш разговор в тесной комнате для персонала, и тот день, когда она без обиды приняла мой отказ переезжать к ней.
— За то платье мне до сих пор больно вспоминать, — сказала я наконец. — Но сейчас мы можем говорить об этом вслух. Раньше ведь не могли.
— Не могли, — согласилась она.
Я вынула последнюю булавку и помогла ей ровно уложить воротник.
— Вам нигде не тянет?
— Нет, очень удобно, — ответила Галина Сергеевна. — Только я хотела попросить вас об одном.
Я невольно напряглась — старая привычка сработала быстрее разума.
— О чём?
— Если когда-нибудь вы не захотите шить для меня, просто откажитесь. Без объяснений.
За стеной мастерской застрекотала машинка. Я посмотрела на Галину Сергеевну в зеркало. Когда-то эта женщина велела мне сшить платье для чужой девушки, и я не нашла в себе сил сказать «нет». Теперь она сама возвращала мне это право — не из жалости и не из снисхождения, а потому что наконец увидела то, чего раньше не замечала.
— Хорошо, Галина Сергеевна, — сказала я. — Но этот жакет я закончу. Потому что мне самой этого хочется.