У самой двери её квартиры, на площадке, сидела Марина.
Она устроилась прямо на ступенях между этажами, подложив под себя сложенный в несколько раз полиэтиленовый пакет. Вид у дочери был измученный: лицо побледнело, под глазами темнели усталые круги. Рядом, у самых ног, одиноко стоял бумажный пакет с логотипом той кулинарии, что находилась на углу их дома.
Заслышав мамины шаги, Марина не сразу, но всё же поднялась. Движения у неё были тяжёлые, будто за эти два дня она успела вымотаться до предела.
— Ну наконец-то вернулась, — произнесла она хрипловато.
В её голосе уже не было прежней самоуверенной начальственной нотки. Зато слышалась глухая обида, давняя и накопленная.
— Вернулась, — спокойно ответила Галина, доставая ключи. — Если пришла поговорить, заходи. В подъезде нечего мерзнуть, здесь сквозит.
Они вошли в квартиру. На этот раз Марина без лишних слов сняла обувь, аккуратно поставила ботильоны на коврик, повесила верхнюю одежду и молча прошла на кухню. Галина убрала куртку, тщательно вымыла руки с мылом и включила чайник.
— Как всё прошло? — спросила она ровным тоном, доставая из шкафа две чашки. Рядом поставила маленький горшочек свежего мёда. — Мама Артёма осталась довольна приёмом?
Марина криво усмехнулась. Замёрзшие пальцы она спрятала в длинные рукава шерстяного кардигана и опустила взгляд на стол.
— Довольна? Как же, дождёшься от неё, — пробормотала она. — Она с дороги приехала злая, как туча. А её сестра, та, что из Сум, сразу начала нос воротить. Артём сбегал в кулинарию, купил три пирога: рыбный, мясной и сладкий, с повидлом. Заплатили прилично, а на вкус — ужас. Тесто сухое, запах маргарина по всей квартире. Свекровь откусила маленький кусочек, положила его на край тарелки и выдала: «Я смотрю, Мариночка, у тебя совсем нет времени на дом. Мужа покупной химией кормишь. Мой сын с детства к такой пище не привык».
Галина ничего не сказала. Она засыпала в заварник чай, добавила щепотку сушёной мяты и залила кипятком.
— А Артём? — только и спросила она.
— А что Артём? — Марина резко вскинула голову. В глазах у неё снова блеснули злые слёзы. — Сидел и молчал! Только сказал, что у нас духовка не работает. А его мать сразу: «Настоящая хозяйка и на сковородке что-нибудь испечёт, было бы желание». Мы весь вечер просидели как на допросе. Она мне каждую пылинку на серванте припомнила, а её сестрица только поддакивала. Артём теперь со мной разговаривает так, будто я виновата во всех бедах сразу. Считает, что я опозорила его перед родственниками. И всё из-за твоих пирогов!
Марина ударила ладонью по краю стола так, что чашки чуть дрогнули.
— Ты вообще понимаешь, что натворила? — сорвалась она. — Тебе что, трудно было один день провести у плиты? Ты же знала, насколько это для меня важно! У меня семья разваливается, а ты по монастырям разъезжаешь!
Галина медленно повернулась к дочери. Голоса она не повысила. Но в её лице появилось такое спокойное, твёрдое выражение, что Марина осеклась на полуслове и сжала губы.
— Запомни, пожалуйста, одну простую вещь, — негромко сказала Галина. — Твоя семья шатается не из-за моих пирогов. Она трещит потому, что твой муж не умеет встать рядом с тобой и защитить тебя перед своей матерью. И ещё потому, что ты сама стараешься изображать женщину, которой на самом деле не являешься. Ты решила сыграть идеальную хозяйку, но за мой счёт — за счёт моих рук, моих суставов и моего времени.
— Я твоя дочь! — почти выкрикнула Марина, и в этом крике прозвучало отчаяние. — К кому мне ещё обращаться? У кого просить помощи?
— Помощь просят иначе, — отчётливо произнесла Галина. — Смотрят человеку в глаза и хотя бы говорят «пожалуйста».
Она открыла карман рюкзака и достала связку ключей от Марининой квартиры.
— А ты вошла ко мне так, будто барыня пришла в людскую, — продолжила она. — Раздала распоряжения, объяснила, что мне делать, запретила шуметь посудой, чтобы не мешать твоему драгоценному сну, и решила, что мать обязана бесплатно поддерживать твой образ перед чужой придирчивой женщиной.
Галина положила ключи на середину стола. Металл глухо звякнул о гладкую деревянную поверхность.
— Забери, — сказала она. — Это твоя квартира, значит, и правила там твои. Сама покупай продукты, сама ставь тесто, сама решай, чем кормить мужа и его родственников. Готовь то, что умеешь. А свою норму у раскалённой духовки я за тридцать лет уже выполнила. Больше никаких срочных заказов к праздничным столам я принимать не буду.
Марина смотрела на связку так, словно на столе лежал не металл, а что-то опасное и живое. Она открыла рот, будто собиралась возразить, но встретилась с маминым взглядом — спокойным, твёрдым и непривычно отстранённым. Слова так и не нашлись.
На кухне повисла тишина. В заварнике темнел мятный чай, по комнате расходился тёплый запах трав и сладкого мёда. За окном шумел вечерний город: где-то проезжали машины, хлопали двери подъезда, дождь шуршал по подоконнику.
Марина медленно протянула руку, сжала ключи в кулаке и поднялась.
— Спасибо за чай, — сухо сказала она, даже не взглянув на мать.
— На здоровье, — ответила Галина, оставаясь на месте. — Дверь закрой плотнее. Замок опять заедает.
Дочь вышла в прихожую, быстро обулась, накинула куртку. Через минуту щёлкнул замок снаружи. Её шаги на лестнице стихли почти сразу.
Галина осталась одна.
Она подошла к окну, чуть приоткрыла форточку и впустила в кухню прохладный воздух, пахнущий мокрой листвой и осенним дождём. Потом налила себе полную чашку горячего чая, положила на блюдце ложку янтарного мёда и устроилась в кресле.
Впереди был тихий вечер, недочитанная книга и новая, непривычная свобода. Жизнь, в которой больше не оставалось места чужим приказам.