— Наталья, да их там человек пять будет, не больше. Ну, максимум семь.
— Вчера ты называл четыре.
— Вчера было четыре, сегодня уже семь. Народ, знаешь ли, прибавляется, как грибы после дождя. Ты чего на меня так смотришь? Придут, сядут, перекусят, поговорят и разойдутся. Не первый же раз тебе.
Наталья стояла у плиты, сжимая в руке половник. На часах было без двадцати семь утра, суббота, а за окнами панельной девятиэтажки лишь начинало сереть. В такое время другие женщины ещё переворачиваются на другой бок и досматривают сны, а она уже шинковала вторую порцию лука. Ещё с вечера Наталья поняла, к чему всё идёт: Дмитрий ходил по квартире с тем самым выражением лица, с каким человек собирается объявить радостную новость, но никак не решится подобрать подходящие слова.
— Ты мне лучше прямо скажи, на сколько человек готовить, — произнесла она. — Картошка на пятерых и картошка на семерых — это, между прочим, разные кастрюли.
— Да что ты опять как бухгалтер? — Дмитрий только рукой отмахнулся. — Навари с запасом. Останется — завтра доедим.
— Я и есть бухгалтер, Дмитрий. Главный бухгалтер. Уже пятнадцать лет.
— Вот именно, — сказал он, будто это что-то доказывало. — Каждую копейку привыкла высчитывать. А тут люди придут, мужики с работы, свои, нормальные, душевные. Надо, чтобы всё по-человечески было. Стол, тарелки, закуска — как у приличных людей.
Он говорил это, уже натягивая куртку. По тому, как торопливо он застёгивался, не глядя на неё, Наталья сразу поняла: разговор закончен. Последнее слово, как обычно, осталось за мужем. И называлось оно коротко — «надо». Против этого слова у неё с молодости почему-то не находилось ни сил, ни доводов.
— Ты куда собрался?
— За продуктами. Не гонять же тебя по магазинам, ты и так на ногах едва держишься. Сам справлюсь. Я в этом доме мужчина или кто?
Он подмигнул, и входная дверь хлопнула. Наталья постояла, прислушиваясь, как в шахте загудел лифт, а потом снова вернулась к луку. Тридцать пять лет рядом — и всё по одному кругу. Сначала звучит «надо», потом следует «ты же лучше знаешь, как», а под конец обязательно появляется «ты у меня умница». Это слово в их доме работало как ключ в замке зажигания: повернули — и она поехала.
Они вроде бы жили в одной квартире, муж и жена, одна семья. Только счета у них давно были разные — не банковские, а внутренние. Весь домашний быт держался на Наталье, как тяжёлый навесной шкафчик на единственном шурупе.
Иногда по вечерам она брала телефон и читала статьи о семейных отношениях: как перестать быть удобной, как научиться говорить «нет», как не растворяться в быту. Читала, а потом закрывала с тихой усмешкой. На экране всё выглядело складно и правильно, а в жизни получалось иначе: вперемешку с луком, пересоленным супом, чужими ожиданиями и звонками свекрови. Красиво жить Наталья так и не научилась. Она научилась жить быстро.
Была у неё одна особенность, о которой она никому не рассказывала. Каждый раз, когда Дмитрий произносил: «Да всего несколько человек», внутри у неё что-то сухо щёлкало, как старый счётчик на лестничной площадке. Щёлк — и записано. Наталья никогда не доставала эту тетрадь наружу, не читала вслух накопленные строки. Но тетрадь существовала. И страницы в ней всё не заканчивались.
На телефоне висело непрочитанное сообщение от дочери. Виктория жила в Полтаве, работала в крупной строительной компании и писала матери почти каждое утро — коротко, собранно, по-деловому, будто отправляла отчёт руководству: «Мам, как ты? Папа не доводит?» На такие сообщения Наталья уже полгода отвечала одними и теми же словами: «Всё нормально, доченька». Фраза «всё нормально» была её самой надёжной валютой. Ничего не стоила, зато принималась везде.
Дмитрий вернулся примерно через час. В руках у него было два пакета, а на лице — выражение человека, который не просто сходил в магазин, а добыл провиант в тяжёлом бою. Он водрузил покупки на стол и стал выкладывать добычу: килограмма три свиной шеи с белыми прожилками, мелкую картошку, ещё перепачканную землёй, две банки майонеза и сетку лука, хотя у Натальи своего лука стояло чуть ли не полведра.
— Это что такое? — спросила она, подцепив пальцем кусок мяса.
— Мясо. Не видно, что ли?
— Видно. Такое обычно берут в самом конце ряда у бабушки, которая торгует без весов.
— Зато недорого! — оживился Дмитрий. — Замаринуешь как следует — никто и не заметит. Ты же у меня волшебница, из топора кашу сваришь.
— Из топора каша получается только тогда, когда к нему ещё крупа есть, Дмитрий.
— Вот и вари, — сказал он, будто не услышал. — Значит, так. Оливье делай тазик. Большой, тот самый, новогодний. И отбивных штук сорок. Лучше в две партии: первая уйдёт сразу, вторая будет на подкрепление.
— Сорок? На семь человек?
— У меня мужики крупные. С автобазы. Ты же знаешь, как они едят.
Наталья знала. Лет двадцать назад она подрабатывала на той автобазе в бухгалтерии и отлично помнила, как со стола исчезали пирожки — будто их и не выкладывали вовсе. Но сорок отбивных на семерых, даже если все семеро голодные и с тяжёлой работы, — это уже было не про аппетит. Это было про что-то совсем другое.
— Дмитрий, — негромко сказала она, — ты ничего не хочешь мне объяснить?
Он замялся. Это было заметно, потому что мялся Дмитрий редко. Обычно он предпочитал идти напролом.
— Наташ, тут такая ситуация… Дай мне свою карточку. Кредитную. На пару дней всего. У меня сейчас временные трудности, зарплату задерживают, а ещё хлеб надо взять, зелень, компоты. До среды верну, честное слово.
— Три месяца назад ты тоже обещал до среды.
— Ну вот, опять старое вспоминаешь. Я же не для себя стараюсь. Для людей. Мне что, самому за этим столом сидеть? Это друзья, коллектив. Репутация, Наталья, дорогого стоит.
Она достала карту из кошелька. Рука сделала это быстрее, чем голова успела возразить, — так, как делала уже тридцать пять лет подряд. И только когда пластиковая карточка оказалась в широкой ладони Дмитрия, Наталья заметила: он держит её двумя пальцами, осторожно, словно боится, что она вдруг передумает и заберёт обратно.
— Пин-код помнишь? — спросила она.
— Помню, — ответил Дмитрий.
В этом уверенном «помню» было столько спокойствия, что Наталье стало неприятно.
После этого он ушёл в гараж «готовить место» и даже насвистывал, пока ждал лифт. А Наталья осталась на кухне, глядя на кусок свиной шеи. Мясо, по её мнению, нужно было не мариновать, а долго и терпеливо уговаривать стать съедобным.
Но всё равно она взялась за работу. Руки помнили то, с чем голова уже спорила. Она нарезала мясо, отбила, посолила, присыпала перцем, залила луковым маринадом с горчицей. Та самая каша из топора, если уж на то пошло. Через некоторое время пахнуть стало вполне прилично. И почему-то именно это раздражало Наталью сильнее всего.
Галина Семёновна появилась в девять. Звонила она всегда по-особенному — долго, настойчиво и требовательно, как контролёр в вагоне. Наталья открыла дверь и увидела свекровь во всём её величии: восемьдесят два года, спина прямая, синее пальто с лисьим воротником, в одной руке палка, в другой — клетчатая сумка на колёсиках.
— Здравствуй, Наташенька. Что застыла, будто чужая? Помоги.
В сумке, как оказалось, лежали одноразовые тарелки, пластиковые вилки, стаканчики в количестве, которого хватило бы небольшому детскому саду, и две пачки салфеток с розочками.
— Я всё предусмотрела, — объявила Галина Семёновна, проходя на кухню прямо в пальто. — После такой оравы ты потом до утра посуду драить будешь. А одноразовое — выбросила и забыла. Стол надо раздвигать. Где у вас вставная часть? Дмитрий говорил, народу будет много.
— Дмитрий сказал, что человек семь.
— Семь! — свекровь сухо рассмеялась, и смех её напомнил треск сухих веток. — Ради семерых стол не раздвигают. Семеро и на кухне помещаются. А мне он вчера по телефону про целый банкет рассказывал.
— Про какой ещё банкет?
— Ну, не банкет, мероприятие. Он именно так и сказал. А ты что, не знала?
Наталья положила нож на доску. Медленно положила, чтобы не стукнуть.
— Галина Семёновна, давайте по порядку. Что именно он вам сказал?
— Ты чего допрос устроила? — свекровь строго взглянула на неё поверх очков. — Лучше салатами займись. И холодец не забудь, у Дмитрия к холодцу слабость с детства. Ещё заливное надо, только рыбное, нормальное, а не как попало. Голубцы долго крутить, так что начинай сейчас. Ты, Наташенька, хозяйка золотая, конечно, только уж очень медленная. Как была неторопливая, так и осталась.
Наталья включила чайник просто для того, чтобы занять руки. «Медленная», — повторила она про себя. Двадцать лет она сводила балансы — и рабочие, и домашние, за себя и за всех остальных, но быстрой её так никто ни разу и не назвал. У Галины Семёновны был редкий талант: слово «золотая» у неё звучало как «безотказная», а «медленная» — как «бесполезная».
Такой тип женщин Наталья знала слишком хорошо. Галина Семёновна тридцать лет заведовала заводской столовой и командовала людьми так естественно, будто дышала. Сына она вырастила в твёрдом убеждении, что женщины делятся на две категории: одни накрывают на стол, другие за этот стол садятся. Наталья оказалась в первой категории раньше, чем вообще успела понять, что у неё был выбор.
— Стол раздвигайте сами, — сказала она.
— Я? — возмутилась свекровь. — Я старая женщина.
— Тогда Дмитрий раздвинет, когда вернётся.
— Дмитрий устанет. У него работа тяжёлая.
— У меня тоже, — спокойно ответила Наталья и сама удивилась, насколько ровно прозвучал её голос.
Галина Семёновна поджала губы, поставила сумку на подоконник — точно флаг на занятой высоте — и уселась на табуретку командовать. Следующие полтора часа стали похожи на странное представление. Наталья чистила, резала, варила, мариновала, а свекровь из своего угла объясняла, где надо мельче, где не пересолить, почему лук правильно пассеровать только на сливочном масле и как заливное готовили в её молодости.
Наталья кивала. Просто кивала и думала о сорока отбивных, о семи заявленных гостях и о слове «мероприятие». Арифметика у неё в голове всегда работала отдельно от эмоций, и сейчас цифры сами выстраивались в неприятный столбик.
Она набрала мужа. Ответил он не сразу. В трубке что-то шуршало, звякало, будто рядом двигали железо.
— Ну что там у тебя? Я занят.
— Твоя мама говорит про банкет.
— Мама у меня фантазёрка. Не слушай её. Вари картошку, я скоро буду.
И он отключился.
Наталья посмотрела на телефон так, словно аппарат только что произнёс что-то неприличное.
Сергей пришёл ближе к одиннадцати. Это был человек добродушный, широкий, почти как шкаф, с вечно обветренными красными щеками и вязаной жилеткой, которую жена, похоже, связала ему ещё лет тридцать назад. Он притащил два складных стула, ещё один зажал под мышкой и так сопел на лестнице, что его было слышно через дверь.
— Наталья, здравствуй! — громко сказал он с порога.