Ночью я всё-таки расстегнула чемодан. Галина Сергеевна сложила туда три блузки, две пары брюк, бельё, небольшую аптечку. Зимний пуховик она утрамбовала отдельно в спортивную сумку, а вот домашние тапочки почему-то не положила. Вещи были подобраны аккуратно, почти заботливо — словно меня не выставляли из дома, а отправляли погостить к сестре на несколько недель.
Я смотрела на эту продуманную дорожную сборку и не могла отделаться от одного вопроса: Андрей всё знал заранее или просто увидел чемодан и решил промолчать, потому что ему так было удобнее? За двадцать пять лет нашей жизни рядом я, кажется, ни разу не задавала себе вопроса страшнее.
В понедельник, тринадцатого октября, Вера отвезла меня домой вместе с тем самым чемоданом. Через порог я вкатила его уже собственными руками. Так что никакой тайны в его исчезновении и возвращении не осталось: выносили мы его вдвоём, а назад привезла я сама.
Галина Сергеевна сидела на кухне с миской картошки и ножом в руках.
— А, курортница явилась, — протянула она, даже не поднявшись. — Андрей на работе. Сыну сейчас нервы мотать не вздумай.
— Я не за этим, — ответила я. — Мне нужны документы.
— Какие ещё документы? Ты бы, Марина, для начала за тот праздник извинилась.
Я ничего ей не сказала и прошла мимо. Все бумаги хранились в старой жестяной коробке из-под конфет, в нижнем ящике комода: свидетельство о наследстве, договор купли-продажи участка, банковская выписка и договор на квартиру. Те двенадцать соток достались мне от бабушки в две тысячи одиннадцатом, а продала я землю следующей осенью. В апреле две тысячи тринадцатого со счёта были переведены продавцу квартиры триста восемьдесят тысяч гривен. Остальную сумму тогда закрыли ипотекой, с которой окончательно рассчитались уже в две тысячи двадцать первом.
Раньше я просто радовалась, что не выбрасывала старые бумаги. А теперь впервые по-настоящему поблагодарила себя за эту привычку хранить каждую квитанцию и выписку.
Андрей вернулся около семи вечера. Увидел распахнутый ящик, документы, разложенные на кровати, и чемодан, стоящий в прихожей. Усмехнулся так, будто всё происходящее его даже забавляло.
— Значит, вернулась? А я уж решил, что у тебя гордость наконец проснулась. Мать сказала, ты весь день по шкафам шуршала.
— Я ищу договор на квартиру, — спокойно сказала я. — Хочу понять, что дальше будет с жильём. Но сначала ответь мне прямо: ты знал, что она собирает мои вещи?
Он отвёл взгляд.
— Чемодан я видел ещё до гостей. Мать сказала, что ты к сестре собралась. Я не стал лезть. А потом ты сама начала при всех тыкать меня долгами.
— Я ничего не начинала. Это твоя мать достала квитанцию из моего кармана. Ты стоял рядом и всё видел.
Андрей помолчал, потом носком ботинка отодвинул колесо чемодана.
— Ладно, перегнул при людях, — бросил он. — Но квартиру ты сюда зачем приплела? Она моя. Все нормально жили, пока ты вдруг не решила чужие деньги пересчитывать.
— В этой квартире есть деньги от продажи участка моей бабушки. И ипотека выплачивалась из семейного бюджета. Я буду подавать на раздел имущества.
Вот тут он действительно вспыхнул. Сначала пригрозил поменять замки, потом стал говорить, что успеет продать квартиру, раз она оформлена на него. Я впервые не стала объясняться, умолять, оправдываться. Просто сказала, что сначала проконсультируюсь с юристом.
— Ты нашу жизнь теперь по адвокатам растащить решила? — спросил он уже тише. — Из-за одной ссоры?
— Не из-за ссоры, — ответила я. — Из-за чемодана, который собрали без моего ведома. И из-за того, что для тебя в этом не оказалось ничего неправильного.
Эту ночь я провела в комнате Полины. Дочь училась в Полтаве и приезжала домой только на каникулы. Андрей дважды подходил к двери, я слышала шаги в коридоре, но постучать он так и не решился.
На следующий день я позвонила Наталье Коршун. Когда-то мы вместе учились, а потом она ушла в юридическую практику. В последний раз мы пересекались на встрече выпускников; тогда Наталья дала мне визитку, я сунула её к документам и благополучно забыла. Оказалось, вспомнила о ней как раз вовремя.
Она не стала обещать мне всю квартиру и не уверяла, что суд безоговорочно примет мою сторону. Сначала внимательно просмотрела выписки, затем попросила заказать в банке полную историю перевода продавцу.
— Участок, полученный по наследству, считается твоим личным имуществом, — объяснила Наталья. — Деньги от его продажи сохраняют тот же статус, если мы сможем показать их путь до покупки квартиры. Это серьёзный аргумент, чтобы выделить твой вклад. Остальная часть стоимости уже будет рассматриваться как совместно нажитая. По предварительным расчётам, твоя доля может составить примерно две трети, его — около одной трети. Но Андрей имеет право спорить, а суд будет смотреть на доказательства.
— А его кредит? Я ведь двадцать шесть раз платила вместо него.
— Эти платежи тоже сохраним. Но не жди, что банк автоматически что-то тебе вернёт. Отдельно разберёмся, куда ушли деньги по самому займу: машину, как ты говоришь, он уже продал. Сейчас главное — ничего не подписывать, ни от чего не отказываться и не соглашаться на устные договорённости.
Двадцать третьего октября Наталья подала иск о разделе имущества и отдельное заявление о расторжении брака. После октябрьского платежа я перестала переводить за Андрея шесть тысяч шестьсот гривен по кредиту. Заёмщиком был только он, банк звонил ему, а не мне. Когда в ноябре Андрей потребовал очередной перевод, я написала ему коротко: «Дальше платишь сам».
Двадцать шестого октября позвонила Полина. В сентябре ей исполнилось двадцать два, она училась на четвёртом курсе педагогического.
— Мам, папа сказал, что ты решила через суд забрать у него квартиру, — начала она растерянно. — И ещё сказал, что на празднике ты сама его унизила. Я не понимаю, зачем ты так. У него и без этого на работе проблемы.
Я напомнила ей про чемодан. Полина помолчала, а потом сказала, что бабушка не стала бы собирать чужие вещи со злым умыслом и, наверное, просто хотела нас помирить.