— Сейчас делайте, как я скажу. Сядьте. Ноги опустите вниз. Спину держите прямо.
Говорил он тихо, почти буднично, без резкости, однако в его голосе было что-то такое, чему невозможно было перечить. Марина послушно приподнялась и села, вцепившись пальцами в край полки. Перед глазами снова поплыли чёрные точки, их становилось всё больше.
— Теперь вдохните. Глубоко, до самого предела. Зажмите пальцами нос и рот. И напрягайтесь. Сильно. Будто поднимаете неподъёмную сумку. Держим. Раз… два… три…
Он отсчитывал до пятнадцати ровно, неторопливо, словно маятник. Марина тужилась так, что в ушах зазвенело, а на глазах выступили слёзы. В какой-то момент ей почудилось: сердце сейчас сорвётся и вылетит прямо через горло.
— Всё. Отпустили. Дышите. Тихо. Ровно.
На несколько секунд стало легче, но потом сердце опять понеслось, сбиваясь и захлёбываясь частыми ударами.
— Ничего страшного. Повторим. Только спокойно, без суеты.
Со второй попытки получилось хуже. На третьей старик внезапно потянулся к своему узлу, вынул оттуда вафельное полотенце, поднялся и, не повышая голоса, произнёс в сторону прохода:
— Галина Павловна! Нужна холодная вода. И лёд, если найдётся. Срочно.
Проводница появилась почти мгновенно, словно всё это время стояла рядом: поверх формы наброшен халат, волосы растрепались, лицо испуганное. Не прошло и минуты, как она принесла миску с холодной водой и пакет со льдом из служебного отсека. Старик намочил полотенце, крепко отжал его и осторожно приложил Марине к лицу: ко лбу, векам, скулам, придерживая её шею ладонью сзади.
— Задержите дыхание. Считаем вместе.
Холод полоснул резко, будто её ударили ладонью по лицу. Марина невольно зажмурилась. Она слышала собственную кровь, глухой ход вагона, чей-то встревоженный шёпот: «Господи, что с ней?» — и поверх всего этого спокойный, твёрдый голос: «Раз. Два. Три».
И вдруг бешеные толчки начали стихать. Не мгновенно, а постепенно, словно невидимая рука убавляла скорость. Сердце выровнялось, пошло мягче, тише, будто виновато просило прощения. Марина раскрыла глаза и увидела над собой лицо старика, наполовину окрашенное синеватым светом ночника.
— Вот так. Хорошо. Умница. Дышите.
Она хотела поблагодарить, но вместо слов у неё вырвался плач. Тихий, беспомощный, почти детский — со всхлипами и дрожащим носом. Старик убрал мокрое полотенце и протянул ей уголок своего чистого носового платка.
— Тонометр у меня имеется, — сказал он уже совсем деловым тоном. — Сейчас давление посмотрим.
Он развязал свой клетчатый узел, и Марина, вытирая лицо, с удивлением увидела внутри вовсе не пирожки и не сменное бельё. Там лежали аккуратно сложенные вещи: старенький механический тонометр в клеёнчатом чехле, два небольших пузырька, упаковка бинта, ножницы, сложенные пополам, а сверху — то самое вафельное полотенце, которым он только что приводил её в чувство.
— Вы всегда возите с собой тонометр в узелке?
— С семьдесят третьего года, — ответил старик, застёгивая манжету на её руке. — Привычка. Держу рядом с пирожками, чтобы не потерялся.
Давление оказалось сто пять на семьдесят. Старик назвал его «вполне приличным для измученной женщины». Галина Павловна принесла стакан чая с лимоном и тихо отошла, поглядывая на пассажира с явным уважением.