Марина набрала на телефоне два коротких сообщения, провела рукавом по заляпанному экрану и сунула аппарат в карман пальто. Минут через двадцать сеть исчезла окончательно. Послезавтра, ровно в десять утра, в Полтаве должна была начаться конференция, и именно там решалась судьба договора, за который она билась последние шесть месяцев. На фоне этого всё прочее казалось досадными, но несущественными помехами.
К одиннадцати в вагоне стало тихо. Люди улеглись, разговоры оборвались. Над Мариной, на верхней полке, кто-то захрапел — протяжно, ровно, с тонким свистом, будто старый чайник, забытый на плите. Она лежала на спине, так и не сняв ни кашемирового свитера, ни шёлкового шарфа, и неподвижно смотрела в тусклый серый потолок.
Воздух в вагоне был тяжёлым и горячим. Батареи жарили без пощады, окна изнутри покрылись мутной влагой. Колёса выстукивали одно и то же, упрямое, бесконечное: тук-тук-тук, тук-тук-тук. Марина не хотела вслушиваться, но ритм сам вползал в голову и начинал отсчитывать время вместо часов.
Старик напротив задремал сидя. Он прислонился к стенке, сложил руки поверх своего узла и чуть приоткрыл рот. Дышал спокойно, без хрипа. Марина вдруг почувствовала сильную жажду. Пошарив в сумке, она нащупала термос, отвинтила крышку и сделала несколько больших глотков остывшего кофе. Вкуса она почти не различила. Третья порция за вечер. Врач не раз предупреждал её и про кофе, и про недосып, и про постоянное напряжение. Она всякий раз отмахивалась: болеть ей некогда.
Около половины третьего сердце вдруг сбилось.
Сначала Марина решила, что ей почудилось. Под рёбрами случился один резкий удар — будто изнутри толкнули кулаком. Затем на мгновение всё стихло. А потом сердце сорвалось. Оно не просто забилось — понеслось, мелко, часто, неровно, словно мотор, взревевший на холостом ходу. Марина прижала ладонь к груди и ощутила такую частую дрожь, что сосчитать удары было невозможно.
Нет. Только не сейчас. Только не здесь.
Таблетки лежали в чемодане. Чемодан был задвинут в багажный ящик под нижней полкой — прямо под ней. Чтобы добраться до него, нужно было подняться, а Марина уже не была уверена, что сможет встать. Перед глазами зашевелились чёрные точки. Во рту появился резкий металлический привкус. Из-под шарфа по шее скользнула холодная струйка пота. Она попыталась позвать на помощь, раскрыла рот, но вместо голоса вырвался только сиплый, слабый выдох.
— Девушка.
Марина не поняла, в какой момент старик проснулся. Теперь он сидел выпрямившись и смотрел на неё без суеты и испуга — пристально, собранно, как человек, которому не впервой видеть чужую беду.
— Вам нехорошо?
— Серд… сердце, — едва выдавила она.
— Дайте руку.
Он уже наклонился к ней, осторожно взял её запястье сухими тёплыми пальцами и поднёс взгляд к светящемуся циферблату своих наручных часов. Секунд двадцать молчал. Только губы чуть двигались, будто он считал про себя.
— Сто восемьдесят, а то и больше. Такое раньше случалось?
— Д… два раза.
— Что врач говорил?
— Пароксизм… Таблетка в чемодане.
— Таблетки — потом.