Когда к ней вернулась способность говорить, она первым делом тихо спросила:
— Вы доктор?
— Когда-то был, — спокойно ответил он. — Военный хирург. Служил в госпитале под Полтавой, восемьдесят пятый — восемьдесят шестой. Потом почти три десятка лет отработал в областной больнице. А теперь пенсионер. Внучка зовёт к себе, в Полтаву.
Марина вдруг вспомнила, как всего несколько часов назад с брезгливой поспешностью протирала салфеткой поручень после него, и стыд ударил в лицо так резко, что даже уши загорелись.
— Я насчёт банки… — начала она неловко.
— Да я бы её и сам убрал, — махнул рукой старик. — Грузди — еда для тех, кто понимает. Моя внучка уже пятнадцать лет от них нос воротит. И ничего, живём.
В его голосе не было ни упрёка, ни обиды — только мягкая, чуть насмешливая доброта. Он устроился на своём месте и, помолчав, спросил:
— А вы чем заняты по жизни?
— Мероприятия организую. Конференции, форумы, деловые встречи. Всё то, от чего вы, наверное, сбежали бы через пять минут.
— Почему же сбежал бы? — старик прищурился. — Я их заранее не люблю, но раз они существуют, значит, кому-то приходится этим заниматься.
Марина рассмеялась. Смех вышел слабым, сиплым, но настоящим.
Они разговаривали почти до четырёх утра — негромко, чтобы не тревожить спящий вагон. Старик рассказал, что его внучка стала кардиологом после ординатуры, что у неё трое ребятишек и ни один в семье грибов не признаёт. Марина, сама не ожидая от себя такой откровенности, сказала, что детей у неё нет: всё время казалось, что сначала нужно закончить один проект, потом другой, потом ещё какой-то важный этап. И призналась, что уже не помнит, когда в последний раз ела спокойно, не на ходу и не между звонками.
Он не стал её жалеть, наставлять или читать лекции. Просто слушал, иногда кивал. Лишь однажды заметил:
— Кофе вам надо бы оставить. Ну хотя бы перед сном.
— Мне врач уже говорил.
— Говорил, а вы сделали вид, что не услышали, — усмехнулся он. — Я тоже таким был.
Ближе к пяти Марина наконец уснула — не тревожным провалом, как раньше, а глубоким, тяжёлым, тёплым сном, в котором не было ни мыслей, ни списка дел, ни чужих голосов. Сквозь дрему ей почудилось, будто кто-то осторожно поправил на ней одеяло и подоткнул край сбоку. А может, это ей только приснилось.
Разбудил её свет. Сначала он был тускло-серым, потом стал розоватым, а затем налился золотом и хлынул в окно, где за ночь проступил тонкий узор изморози. Сияние расползалось по потолку мягкой полосой. Поезд катился через ровные поля, и над тёмной кромкой далёкого леса поднималось огромное красное солнце.
Старик сидел напротив — собранный, прямой, будто этой бессонной ночи вовсе не было. На столике между ними стояла та самая банка груздей. Он, видно, принёс её из тамбура и поставил молча. Марля на горлышке уже была развязана.
Марина приподнялась, посмотрела сначала на банку, потом на своего попутчика. Потом достала из сумки дорожную вилку в пластиковом чехле — ту, что обычно брала для салатов, — и подцепила один гриб.
Груздь оказался упругим, ледяным, пахнущим укропом, рассолом и каким-то далёким летом. Марина ела не спеша, ничего не говоря. Старик тоже молчал и смотрел за окно.
Солнце поднялось выше, ударило прямо в стеклянные бока банки, и в прозрачном рассоле вспыхнули золотые искры. Внутри закружились крошечные семена укропа, а на стол легло круглое светлое пятно — живое, дрожащее в ровном ритме колёс.