За шестьдесят лет я так и не освоила это умение — и теперь уже точно не освою.
Марина призналась Артёму сама. Спустя неделю. Что оказалось сильнее — мой поставленный срок или то, что внутри неё самой наконец треснуло и больше не выдержало, — я не знаю. Но она всё же сказала ему правду. Собралась, пересилила страх и сказала.
После этого они стали жить отдельно. Артём снял себе квартиру, Марина осталась с дочкой. Сойдутся ли они потом, оформят ли развод, попробуют ли начать заново — это уже не моя история и не моё право решать.
— Мама Валя… спасибо вам, — сказал он однажды. — За то, что не стали годами держать меня в неведении. За то, что не сыграли вместе с ней.
— Артём, — ответила я, — давай договоримся: мы больше никогда к этому разговору не возвращаемся. Совсем. Я не хочу снова оказываться между вами. Одного раза мне хватило.
Он молча кивнул, поднялся и ушёл. А потом перестал звать меня мамой Валей. Теперь я для него — Валентина Сергеевна. Спокойно, корректно, без грубости, но с расстоянием. Двенадцать лет я была для него почти родной: он приезжал чинить смеситель, помогал с полками, звал нас к морю. И вдруг будто ножом отсекло. Я понимаю, почему так вышло. В его памяти я навсегда останусь рядом с той правдой: я знала и какое-то время молчала, пусть недолго. А свидетель чужой боли тоже становится частью этой боли, и от него хочется отступить подальше.
Марина три месяца со мной не говорила. Для неё я была предательницей. Она считала, что мать обязана была прикрыть дочь, дать ей передышку, поддержать, а не ставить условия и не прижимать к стене. Когда мы всё-таки начали общаться, прежней близости уже не было. Что-то между нами оборвалось окончательно. Она стала сдержанной, осторожной, каждую важную фразу будто сначала пробует на вес. Лишнего не рассказывает. Держит меня на расстоянии — словно однажды убедилась, что тайну мне доверять нельзя, и запомнила это навсегда.
Может, в чём-то она права. Только тайны, за которыми стоит обман хорошего, честного человека, я хранить не умею и не обещаю. Теперь Марина знает это обо мне наверняка и, приходя, всё время держит в голове невидимую границу.